Племянник короля
Шрифт:
Из Несвежа отправились прямо в Гродно. В своих воспоминаниях князь Станислав уделяет гродненским делам довольно много места. «Гродненский сейм, – вспоминает он прочувствованно, – был, возможно, последним в Европе проявлением истинно народного величия без ложной мишуры и пускания пыли в глаза». Одна резиденция князя с окрестностями занимала пространство немногим меньше территории целого имперского Бурга. Были там театры, залы для маскарадов и еды, в которых могли пировать по семьсот человек. Имелся зимний сад с тремя климатическими поясами. «Какой контраст с судьбами государства! – задумчиво восклицает автор записок, но тут же возвращается к прерванному перечню: – Подобные резиденции были и у других литовских магнатов, и два месяца прошли очень мило, так что сейм не проявлял ни малейшего основания быть недовольным». Это беззаботное описание гродненского сейма не очень-то хорошо характеризует князя Станислава ни как государственного деятеля, ни как патриота. Потому что достаточно обратиться к любому патриотическому описанию обстановки того времени,
В его записках впервые упоминается об известной и неоднократно описываемой афере Догрумовой, которая в конечном счете привела к полному разрыву между королем и Чарторыскими и Потоцкими. Князь излагает это довольно подробно «В Гродно я хотел пригласить короля к себе на обед. Но его доверенный, генерал Комажевский, заявил мне, что король ни в коем случае не может обедать вне дома. На мои настояния он конфиденциально сообщил мне, что к этому имеются серьезные основания, ибо, как сообщила некая Догрумова, князь Адам Чарторыский намеревается отравить короля. Я превратил всю эту историю в шутку и все же добился, что король обедал у меня, он и с ним еще триста человек. Больше я об этой забавной истории и не вспоминал. Но по возвращении в Варшаву я как-то очутился в театре рядом с королевской ложей, генерал Комажевский зашел ко мне и сказал, что хочет поговорить. Мы прошли в прилегающий к ложе кабинет, и он рассказал мне, что Станислав Потоцкий с пистолетом в руке арестовал на улице королевского камердинера Рикса, обвиняя его в том, что он является главой заговорщиков, намеревающихся отравить князя Адама. Основывалось это на инсинуациях все той же самой Догрумовой.
Заговор этот вызвал много шума и публичного беспокойства. Я предложил королю, чтобы он написал пояснительную записочку своей кузине, теще Потоцкого, жене маршала Любомирского. Но король сказал, что не может компрометировать маршала Мнишека, которого он уже послал к княгине с официальным заявлением, что он желает, чтобы дело это было выяснено, тщательно рассмотрено и виновные со всей строгостью наказаны. Маршал Мнишек застал у княгини русского посланника Штакельберга, который был причастен к началу этой несерьезной войны. Весьма вероятно, что Штакельберг сам был движущим механизмом этой истории, поскольку российский двор постоянно упрекал его в том, что он не поддерживает и не углубляет противоречий между политическими группировками в Польше. Желая себя реабилитировать, он и заварил и, скорее всего, усиленно раздувал эту нелепую историю, которая завершилась уничтожением Польши. Догрумову судили и приговорили к пожизненному заключению. Потоцкие были страшно уязвлены».
В числе многих зрелищных действий, скрашивающих гродненскую сессию сейма, был и варшавский театр Войцеха Богуславского. Князь Станислав, вынесший склонность к театру еще из школы театинцев, завязал с Богуславским близкое знакомство и во время пребывания в Гродно дарил его особой симпатией. Спустя два месяца из-за этого даже произошла громкая история, очень повредившая князю в глазах биографов Станиславской эпохи. Послушаем, что пишет об этом в своих записках сам «отец польского театра» Войцех Богуславский.
«В январе 1785 года, после ареста камердинера Рикса, владельца театральной привилегии, все артисты разбрелись, все подмостки закрылись… К неожиданному счастью, депеша, присланная князем Станиславом Понятовским, тогдашним управляющим королевскими владениями, призвала меня приехать с обществом актеров в Гродно давать представления до конца зимы на театре, который там был сооружен перед последним сеймом… Мы прибыли в Гродно в середине февраля в самые сильные морозы. Первым шагом моим было представиться князю. Но его удивление при виде меня равнялось моему, когда я услышал от него, что он, переменив свое решение, послал ко мне вторую депешу (которая, верно, разминулась со мной) с наказом уже не приезжать в Гродно, поелику он, поимев нужду в манеже, построенный в нем театр велел разобрать, И впрямь, покинув через несколько минут дворец, я воочию убедился, что на Парнасе, где недавно обретались музы, уже галопировали куцые английские кони».
Вполне вероятно, что эта неожиданная «перемена решения» находится в прямой связи с последней поездкой князя в Германию. Мы помним, что в одном из немецких городов князь вел переговоры с «англичанином Болсвилом
из Йоркшира» о поставках в Польшу английских лошадей для кавалерии. Поскольку транспорт заказанных лошадей прибыл в Гродно, князь Станислав – любитель театра – волей-неволей вынужден был уступить манеж князю Станиславу командующему тремя уланскими полками.Станислав Василевский, который в своей книге «При дворе короля Стася» уделил старшему королевскому племяннику целых полторы странички (эта самая большая биография князя Станислава во всей тогдашней польской письменности), ставит ему в вину эту аферу с Богуславским и видит в ней веское доказательство пренебрежительного отношения князя к людям. Сам Богуславский смотрит на это менее сурово: «Но мы ничего не потеряли на этой поездке. Отлично вознагражденные князем, мы не имели причины жаловаться на напрасные труды… Уведомленный о нашем положении князь посоветовал нам, доколе обстоятельства в Варшаве не изменятся, провести остаток зимы в Вильно, где Литовский трибунал всегда собирает множество народу».
Гродненская встреча князя Станислава с Богуславским имела еще один результат, небезразличный для истории польского театра.
Князь Станислав наряду с прочими предприятиями и заботами унаследовал от своего предшественника Тизенгауза и «придворный гродненский танцевальный балет», созданный «литовским царьком» не совсем гуманными методами – отбирая у крестьян их детей, родившихся в королевских владениях. Выступления «танцевального балета» произвели на Богуславского большое впечатление, потому что подобного рода народные ансамбли были в Польше еще в диковинку. Годом позже, когда в Варшаве прогорели одновременно итальянская опера и немецкий театр, князь Станислав, вероятнее всего под влиянием Богуславского, советует королю, чтобы молодых гродненских танцоров «для полного их совершенствования присовокупить к столичным зрелищам». Поспешно собрали несколько актеров, прибывших из провинции, слили их с гродненским балетом, и осенью 1786 года в столице возникла новая антреприза. В октябре состоялась премьера, «с несказанным удовольствием публикой встреченная… Полная новизна народных танцоров, коим прославленный французский балетмейстер и первый танцор Пик проездом в Петербург два месяца образцы высшего совершенства давал, большие доходы принесли предпринимателю театра».
Это, пожалуй, было единственное предприятие из тизенгаузовского наследия, к которому князь-подскарбий отнесся действительно «с душой».
Весной 1785 года князь Станислав, будучи человеком довольно слабого здоровья, серьезно заболел. Что с ним было, точно не известно. Вероятно, пал жертвой эпидемии «катаральной горячки», как именовали в XVIII веке грипп, который в то время довольно часто навещал Варшаву. Во всяком случае, как следует из корреспонденции дружившего с князем епископа Игнация Красицкого, болезнь протекала серьезно, длилась почти два месяца и вызвала у друзей больного большую тревогу.
После выздоровления родные и близкие отправили молодого Понятовского на поправку в Италию. Думается, что на это его не надо было особенно уговаривать. Из всего княжеского досье ясно видно, как сильно он чувствовал себя с молодых лет связанным с солнечной Италией. В школе телтинцев он воспитывался больше в итальянской атмосфере, чем в польской. Первым вдохновителем его отроческих восторгов и восхищений был «аркадский» поэт Метастазио. Позднее он стал бескомпромиссным энтузиастом итальянской живописи, за что и получил несколько ехидных замечаний от связанной с Польшей известной французской художницы Виже-Лебрён. Первое путешествие в Италию в 1776 году произвело на молодого князя незабываемое впечатление. С той поры он тоскует по итальянским пейзажам и римским антиквариям с виа Бабуино. И если хочет сделать какой-либо женщине высший комплимент, то говорит, что тип ее красоты «итальянский».
Князь выехал в Италию в мае 1785 года и пробыл там почти до февраля следующего года. Первый и последние месяцы он провел в Риме, остальное время посвятил Калабрии и Сицилии.
Римский сезон 1785–1786 годов считался блестящим. Древнейшая и переживающая наибольший декаданс аристократия Европы, точно в предчувствии приближающейся революционной бури, старается забыться в вихре некончающегося итальянского карнавала. В римской газете «Кракас», следящей за всеми важнейшими событиями светской жизни и за приезжающими гостями, поражает большое число известных польских имен. Их так много, что заслуженный летописец польской жизни в Италии Мацей Лорет высказывает предположение, что в это время в Риме происходил какой-то тайный съезд польского масонства. Не вдаваясь в оценку справедливости этой гипотезы, следует признать, что список польских гостей в римском сезоне 1785/86 года выглядит весьма импозантно, и наш выздоравливающий князь никак не мог пожаловаться на недостаток знакомых.
Тон в римской Полонии задает известная княгиня Эльжбета Любомирская, урожденная Чарторыская, которая из-за своих амуров с королем, а потом из-за интриг против короля удостоилась от современников наименования «польская мадам Помпадур» и повсеместно считается главным автором «отравительской аферы» Догрумовой. После позорного завершения этого дела княгиня от стыда и огорчения тяжело заболела, а потом обиделась на Польшу и навсегда уехала за границу. И вот ныне она курсирует между императорским Бургом и дружественным ей Версалем и на расстоянии плетет сеть искусных международных интриг против бывшего любовника. Сейчас она как раз приехала в Рим, чтобы в вихре карнавальных увеселений и приемов отделаться от последних воспоминаний о варшавской компрометации.