Пеший Камикадзе
Шрифт:
«Мы, настолько привыкли к тому, что не бывает всё хорошо… — думал Егор. — А если бывает, то только в кино… что едим её, ржавую, пересушенную, тухлую… по инерции полагаемого удовольствия. И даже с радостью… Главное, чтоб она, елась!»
Через полчаса, саперы и разведчики вернулись на Маяковского. Заняв круговую оборону недалеко от Вахиного дома, Егор смотрел на кирпичное строение на другой стороне дороги — одинокий мясной ларёк, в котором никогда не будет свинины (здесь, это «грязное» животное).
Ваху ждали не долго, проявив пунктуальность, он, как настоящий военный, появился на
Неуклюже взбираясь на БТР, Егор запнулся, и Стеклов мгновенно протянул ему руки, желая помочь, принять тюльпаны. Но, ревностно прижав их к груди, Егор проигнорировал жест Стеклова, не желая расставаться с упругими цветами… всё-таки, это же он их достал.
Мальчишеское честолюбие — это, пожалуй, особенный эгоизм. Извечное противоборство. Желание быть первым.
Егор уложил охапку цветов между водительским и командирским люками бронемашины. Стеклов пронзительно смотрел на Егора, но тот только ухмыльнулся. Егор смотрел на цветы, завидев, в сочетании железа и цветов, какую-то особенную траурно-печальную красоту — твёрдости и нежности, грубости и изящности. Выпитый алкоголь произвёл на пустой желудок благостное воздействие, при котором исчезло чувство голода. А настроение стало торжественно приподнятым.
«Наверное, — думал Егор, — это чувство сродни тому, когда ты, помогая, суетишься вокруг праздничного стола, завершая последние приготовления, в ожидании долгожданных гостей… Своего рода эйфория праздника».
Самое время было возвращаться на базу, но неожиданно, в голове Егора возник бредовый план. Ему вдруг стало тесно в замкнутом пространстве военных задач, специальных мероприятий, в неволе подчиненности и обязательств. Вдруг, словно оказавшись в створе открытого окна, Егор ощутил себя небесным авиатором, жаждущим свободы, праздника и куража.
«Интересно, — подумал Егор, — отмечают чеченки этот праздник или нет?»
Местные женщины, никак не проявляли восторженности и радости по поводу наступившего торжества, а смиренно и покорно занимались хозяйственными нуждами: таскали воду, торговали у лотков, что-то мыли, подметали, чистили. Чеченские мужчины, тем временем, стояли за рынком. Почти все, грызли семечки подсолнуха или насасывали насвай, имевший сходство с прессованным куриным говном, не оказывая никаких знаков внимания женщинам, как будто бы праздника не существовало вовсе.
— Нацособенности… — наблюдал Егор за местными. — Что ж, — сказал он, обращаясь к Стеклову и Бондаренко, по крайней мере, у нас в России, всё обстоит совсем иначе… Предлагаю… поздравить чеченских женщин с международным женским днем!
— Согласен! — согласился Ваня.
— Поддерживаю! — важно кивнул Вова.
— Ну, тогда, исправляем положение вещей! — скомандовал Егор.
Рассчитав количество цветов, получилось по три штуки каждой прекрасной представительнице бригады:
— Так, у нас, женщин — девять…
считал Егор в уме.— Девять, — кивнул Бондаренко, вряд ли вообще имея представление об этом.
— Необходимое, суммарное количество цветов… ровня-я-яется… — тянул Егор, — двадцати семи штукам… Остается… ещё семь! Вот, чурка, он что… он четное число тюльпанов купил! — выругался Егор. — Ну, да ладно!
— Семь — лишние? — догадался Стеклов.
Догадавшись о намерениях Егора, Володка и Иван блестели глазами. Конечно, глаза блестели от алкоголя, но Егор углядел в них искорки восторга, едва стал понятен смысл предлагаемого чудачества, и вся бесшабашность и безбашенность праздника…
Саперы пьяно носились по улицам города, выискивая одиноко идущих женщин, и настигали их. Вырастая перед ними словно из-под земли, догоняли их испуганных и убегающих, отмахивающихся от них авоськами и даже тележками, кутающихся от их настойчивых взглядов в платки, прячущих лица в ладони.
Все трое, на ходу спрыгивали с бронетранспортеров, словно прекрасные рыцари с белых коней и, преклоняя колени, протягивали алый тюльпан, насильно вкладывая цветок им в руки. Потворствуя сказочным героям, облагали дары наигранно искренними, несерьезными и торжественными, и в то же время шокирующими и неожиданными словами поздравлений.
— О, прелестная Дульсинея, — начинал восторгаться Егор, тут же перебиваемый Стекловым, что, абсолютно не зная, что говорить нес всякий вздор. Пел песню Трубадура:
— Куда ты тропинка меня завела? Без милой принцессы мне жизнь не мила! Ах, если б, ах, если б… — не зная дальнейших слов, пел, — лала-лалала… — и начинал петь тоже самое, заново.
Егор удивлялся Володе, потому как никогда ранее не замечал за ним чего-то детского и сентиментального. Тем более связанного со сказочными персонажами, вроде Трубадура и Принцессы, Иванов-царевичей и Василисок. Подталкиваемый ребятами с обеих сторон Егор, спотыкаясь и запинаясь, начинал молотить снова:
— Владычица души моей, несравненная Дульсинея! Свет очей и дама сердца знаменитого идальго… Дон Кихота из Ламанчи! Выйди… и прими дары!
— Поздравляем, поздравляем! В этот славный день весны… — пьяно голосил Бондаренко.
Солдаты, тем временем наблюдали по сторонам через бойницы бронемашин. Сверху машины, спиной к башне сидел пулеметчик Ерохин, в шлеме, под который был заправлен ворот бушлата. Он наблюдал по сторонам, искоса поглядывая и улыбаясь над происходящим. Смотрел на Бондаренко, на Егора, на Стеклова, который уже почему-то напевал другую песню Бременских музыкантов:
— …разбойники, разбойники! Пиф-паф! И вы покойники, покойники, покойники… — растопырив руки и обступая женщину со спины, Владимир препятствовал ее побегу.
От обречённости не быть провалившимися под землю, которая читалась в широких глазах «замурованных» лиц женщин-монашек, они сдавались. И это лишь сильнее подстёгивало ребят на несвойственное этому месту ребячество. Словно воинственные принцы, они вскакивали на бронеконей, и в цокоте копыт — в рёве пышных двигателей извергающих огромные облака выхлопных газов таяли и терялись из вида «очарованных», околдованных и одаренных тюльпанами чеченских принцес.