Чтение онлайн

Не пугайтесь, я шучу. Наш колледж – обыкновенный интернат. В каком-то смысле он даже лучше обыкновенного интерната. В обыкновенном интернате не бывает одноместных комнат, обставленных хорошей итальянской мебелью, и санузлов, оснащенных итальянской сантехникой. Там нет столовой, похожей на ресторан с индивидуальным меню питания, нет двадцатиметрового бассейна с тремя дорожками, нет финской сауны, где пахнет цельным древесным массивом... В общем, простые интернаты не такие шикарные.

Еще у нас преподают сплошь профессора и доктора различных наук. Не знаю, для чего попечители понабрали такой крупнокалиберный штат, работать большинству из нас в этой и следующей жизни вряд ли придется. Скорее всего, тяжелые грозди знаменитых имен и трехэтажных званий предназначаются для ублажения наших богатеньких

предков. Они по наивности считают, что их дефективные детки учатся в «сверхуглубленном» колледже. Бывают школы с углубленным изучением английского или математические спецшколы... А в нашем колледже все предметы «углубленные». Начиная с химии и заканчивая физкультурой.

То есть это предки так считают.

На самом деле наши педагоги предпочитают не обременять ни себя, ни нас. Мы давно выработали правила мирного сосуществования по принципу: «не трогай меня, я не трону тебя». Доктора и профессора, глядя в окно, монотонно отбарабанивают учебный материал. А мы стараемся не разговаривать в это время слишком громко и не мажем учительский стул суперклеем.

Хотя есть исключения. Например, мой хороший приятель Севка. Севка не относится к кругу «золотой молодежи». Его мать работает у какого-то богатенького придурка, возомнившего себя меценатом. Он и отправил Севку учиться за свой собственный счет. Спросите, какого хрена? Да он и сам не знает!

Ну, раскошелился бы на Сорбонну или Гарвард, раз уж Севка у нас такой умный! Нет, благодетеля жаба задушила. Вот и прибыл Севка в нашу спец-колонию для раскормленных придурков, которым, в отличие от него, не приходится думать о хлебе насущном. Каково ему приходится в нашей компании? Не знаю, не спрашивала, но догадываюсь.

Большинству моих одногруппников на Севкины чувства наплевать: это человек не их формата, считают они. И совершенно правильно считают, кстати. Севка в тысячу раз умнее, усидчивей, работоспособней и ответственней. Все эти качества для избалованных детишек особой ценности не представляют, чего не скажешь о профессорах и докторах. Севка – единственный человек в нашей группе, к которому преподаватели обращаются на лекциях. Так сказать, «луч света в темном царстве». Он единственный человек, разговаривая с которым они не морщатся, словно под носом у них оказалось тухлое яйцо.

Тухлые яйца – это мы. Хотя некоторые из нас, по словам педагогов, не окончательно потеряны для общества.

– Егорова, ведь вы могли бы хорошо учиться! – горестно заметил как-то наш историк. – Почему вы занимаетесь только теми предметами, которые вам нравятся? Почему не работаете над собой?

Я пожала плечами и честно ответила:

– Потому, что скучно!

Историк сник и пробормотал что-то про пресыщенность и падение Рима, я не разобрала. Но, в общем, он прав. Я занимаюсь только тем, что мне нравится, остальное игнорирую. К примеру, химию. Наша педагогичка поставила мне тройку за полугодие. Я так сильно удивилась, что пришла к ней и спросила: «За что такая оценка?» Не подумайте, что я претендую на что-то большее! Совсем наоборот! Мои знания по химии сводятся к одной-единствен-ной формуле Н2О. А что означает слово «валентность», я до сих пор не понимаю.

– Вы недовольны? – осведомилась химичка.

– Наоборот, – ответила я честно. – Не поняла, чем заслужила такой высокий балл!

Химичка вздохнула:

– Результат сложился из оценок двух семестров, – объяснила она. – В первой четверти я поставила вам двойку, во второй – единицу. В результате получилась тройка за полугодие.

– Понятно, – ответила я и поинтересовалась: – А нельзя мне во второй четверти поставить двойку? Чтобы в полугодие вышла четверка?

– Нельзя, – хладнокровно отрезала химичка. – Двойку вы пока не заработали.

– Понятно.

– Рада, что вам хоть что-то понятно, – съязвила Таисия Петровна.

В общем, преподавательница вышла сухой из воды.

Я-то понимаю, что тройка – это тот самый проходной балл, который обеспечивают пять тысяч долларов в месяц. Ну и ладно! Великая важность, тройка по химии! Можно подумать, химия мне в этой жизни пригодится! Короче говоря, мой полугодовой аттестат выглядит вполне прилично: одна пятерка, четыре четверки и куча троек.

Пятерка у меня по истории,

и я этой оценки немного стесняюсь. Учиться на «отлично» в нашем избранном обществе как-то не принято, и две мои подружки уже не раз и не два подкололи меня по этому поводу. Я неловко отбивалась, типа того, что результат сложился из тройки в первой четверти и двойки во второй, но это не помогло. Шило в мешке не утаишь: история мне нравится. За прошлое полугодие я перелопатила не только учебники, но и кучу внеклассной литературы. Что делать? Говорят, слабости были даже у великих людей, чего уж на меня-то кивать!

– Егорова, повторите, что я сейчас сказала...

Я очнулась и ответила, не вставая со стула:

– Вы говорили про портреты.

Ираида подняла выщипанные брови:

– Про какие портреты?

– Про испанские. То ли семнадцатого, то ли пятнадцатого века... Точно не помню.

Ираида фыркнула:

– Ну, да, – сказала она, обращаясь в пространство. – Семнадцатый или пятнадцатый век... Разница-то небольшая, верно, Егорова?

Я пожала плечами:

– В масштабах вечности небольшая.

Ираида скривила тонкие губы:

– Вы думаете, у вас в запасе вечность?

– Я рассчитываю лет на пятьдесят – шестьдесят.

Ираида не нашла, что возразить, и вернулась к скучной бубнежке.

Иногда мне бывает интересно: почему она обращается к нам на «вы»? Она же всех нас терпеть не может! Впрочем, как и мы ее.

Хотя почти все преподы обращаются к нам на «вы». Но они «выкают» потому, что хорошо воспитаны, а Ираида словно издевается, как бы подчеркивая наше ничтожество. Может, конечно, мы действительно ничтожества, но судить об этом явно не Ираиде. А кому? Не знаю. Господу богу. На меньшее я не согласна.

Ираида бубнила что-то про великого испанского живописца Диего Веласкеса, а я, подперев рукой щеку, разглядывала нашу группу. Все мы очень разные, но попали в этот интернат по одной общей причине: мешали жить нашим родителям.

К примеру, Левка Дрегуш – внебрачный сын эстрадного динозавра. Его мать умерла три года назад. Левка остался один. Взять его к себе папаша не пожелал, откупился от нечистой совести щедрым содержанием. Левка никогда не ездит на каникулах к отцу; официальная семья не приглашает. Зато он исколесил полмира на папины деньги и искупался в трех океанах из четырех существующих. Такой статус-кво его вполне устраивает.

– Дрегуш, вы меня слышите? – спросила Ираида.

– Слышу.

– Чем вы занимаетесь?

– Рисую, – честно ответил Левка.

У него ярко выраженный художественный дар, который явно нуждается в «углубленных занятиях». К несчастью, в нашем колледже такой предмет, как рисование, отсутствует. Зато присутствует черчение, которое Левка ненавидит еще больше меня.

– Если вы не прекратите заниматься посторонними вещами на моей лекции, то ваше эпическое путешествие из Петербурга в Москву повторится в обратном направлении. Вы меня поняли?

– Понял, – ответил Левка, не отрываясь от рисунка.

Отправят его назад, в Питер, как же! Так наши попечители и отдадут пять тысяч баксов в месяц! Все эти разговоры – профилактика в чистом виде, в которую не верим ни мы, ни педагоги.

Я усмехнулась и подперла рукой другую щеку.

А вот моя подружка Маринка, для своих – Маруська, сидит, бедолага, ковыряет в носу, задумчиво глядит в окно. Не иначе, замышляет какую-то подлость. Ее папашу еще в советские времена послали куда-то далеко и конкретно: то ли в Люксембург, то ли в Лихтенштейн, вечно путаю. Послали не просто так, а представлять нашу великую страну на дипломатической арене. Папаше работа нравится, Люксембург или Лихтенштейн нравится еще больше, и уезжать оттуда ему не хочется. А Маринка, честно говоря, та еще оторва. Может создать у обитателей цивилизованного мира превратное впечатление о духовности русской девушки. Вот папаша и решил задачку простым и надежным способом: сплавил дочку в интернат. В гости к папаше Маринка не ездит, зато они вместе проводят папашин отпуск... подальше от Люксембурга или Лихтенштейна. В этот месяц Маринка запугивает папашу до такой степени, что тот готов платить любые деньги, лишь бы не видеть дочь еще одиннадцать месяцев. Девушка – экстремалка по натуре, что тут поделаешь? Я это понимаю, ее папаша – нет.