Первенцы
Шрифт:
– Что ж, этой мне будет достаточно. – Бруно вытер меч о длинную юбку девушки, которая упала без чувств. – Теперь, как я обещал, награда.
Он велел Кунице сбить замок с верхнего сундука. Подняв тяжелую крышку, жонглер расхохотался:
– Вот это я понимаю! – воскликнул он, подбрасывая в воздух сразу несколько сверкающих золотом увесистых драгоценностей, будто это были обычные яблоки. Захватив целую горсть, он, торжествующий, подошел к Гашеку и нахлобучил ему на голову какой-то обруч: – Славься, великий владыка! Куплю себе гребаную бронтскую лютню!
Гашек не мог пошевелиться, опешивший. Странным грузом ощущалась тяжесть золота на голове. Он увидел перед
– Смерть с тобой, – змеей прошипела хаггедка, – вместе с жизнью.
Она снова исчезла в полупрозрачной дымке, и он понял, что смотрит в пустые глазницы отрубленной головы. Ее искаженные черты обрели знакомую форму, и губы расплылись в зверином оскале. Когда он с ужасом узнал Лету, его окликнул вдруг выросший перед ним Бруно:
– Ну же, братец, приди в себя, – растормошил его главарь, и Гашек, скосив глаза, убедился, что отрубленная голова все еще принадлежит незнакомой женщине. – Доверю тебе запрячь наших лошадок в эту дивную повозку. И дай-ка это сюда, – усмехнулся Бруно, снимая с его головы золотой обруч. – Мы с тобой не того поля ягоды.
Гашек прикоснулся пальцами к щеке и увидел на них темную кровь. В небе вскрикнул на прощание сокол.
Дикие волки обгладывали обезглавленный труп.
Глава 11. Семерка кубков
Покачиваясь в седле, Итка осторожно расплетала тугие косы. На дороге тут и там встречались ухабы, которые в темноте было почти невозможно увидеть, и тогда она резко напрягала мышцы бедер, крепко обхватывая бока своей вороной кобылы. Пальцы все время цеплялись за перекрученные волосы, отчего Итка то и дело со свистом втягивала ртом воздух. На этот звук, вздрагивая, оборачивался едущий впереди Гашек. «Вырядился», – злобно думала она, глядя на испачканную, снятую с трупа кольчугу, которую на него нацепил Саттар. Она злилась на всех и вся, включая саму себя, с того мгновения, когда вместе с волчьей «шкурой» избавилась от чувства стаи – и от звериного голода.
После резни они всего лишь отбросили в кусты мертвые тела, мешавшие развернуть повозку, в которой Бруно и огромный хаггедец теперь ехали вместе с выжившей девчонкой. За толстыми стенками не было слышно, о чем они говорят, хотя Итка держалась почти вплотную – только гулкие отзвуки низких мужских голосов да время от времени короткие визги. Куница порывался присоединиться к ним для «профессионального» допроса, но вожак только усмехнулся: «При всем безмерном уважении к твоему искусству, не думаю, что в этом случае оно нам потребуется – но сердечно благодарю за инициативу!»
Гашек повел плечами и закряхтел – видимо, с непривычки тяжеловато таскать на себе металл. Итка, наконец, расплела волосы. «Здесь две сути, – плохо проговаривая звуки, объяснила Танаис, когда делала ей эту странную прическу. – Ты есть разум, – говорила она, прикасаясь к стройным рядам кос, – и инстинкт, – расчесывала пальцами оставшиеся свободными локоны. – Ты есть контроль и хаос. Ты – человек и зверь». Провожая день, Итка думала, что от зверя в каждом из них все-таки больше. Ее мать была бы сейчас, наверное, ровесницей женщины, чье безголовое тело осталось гнить в придорожных кустах. «Они сделали то же самое с дядькой, – вновь ощутила она нарастающий, как топот бегущего человека, жестокий гнев. – И Бруно считает, что справедливо». «А как же те люди на хуторе
Гислы, которых ты бросила в выгребную яму?» – робким шепотом напомнила совесть. Итка решительно возразила этому шепоту: «Они убили хозяина. И это была хоть какая-то яма». Совесть не настаивала, но словно поцарапала ее грудь на прощание. Кобыла под седлом равнодушно перешагнула через труп ежа. Наверное, она тоже думала что-то по этому поводу, но Итке ее мнение было не слишком-то интересно – тем более что вороная никогда его не выражала.После приглушенного стука тройка буланых остановилась; сидящий на козлах Немтырь обернулся, удивленно приподняв мохнатую бровь. Из повозки, хохоча во весь голос, выпрыгнул Бруно. Вслед за ним взметнулась желтая ткань длинной юбки, но тут же скрылась, и раздался звонкий шлепок.
– Милая Итка! – утирая слезу, с трудом проговорил вожак. – Ха-ха-ха! Вот это я понимаю, талант!
– Да в чем дело? – буркнула она в нетерпении. Бруно, похлопав себя по животу, шумно выдохнул.
– Ты теперь официально госпожа Тильбе! – провозгласил он, будто на церемонии, и опять рассмеялся. Немтырь, сохраняя все то же удивленное выражение лица, высморкался. Его выражение перекочевало и на лица остальных. Итке потребовалось некоторое время, чтобы вернуть способность к внятной речи:
– Это как?
– Госпожа Нишка, этот потрясающий образчик новой аристократки, которой повезло выскочить за породистого мерина, – не смог удержаться от замечания Бруно, – без лишних условностей поженила своего сына и Итку Ройду. Ей не то что гости не понадобились – не пригласили даже невесту! Ха-ха-ха! Послушай, как думаешь, там вместо тебя было чучело или какая-нибудь прислуга? Хотел бы я это видеть! Отлучусь ненадолго, а вы тут пока осваивайтесь, юная госпожа. Новый статус – это ведь так волнительно!
И он, все еще хохочущий, потерялся где-то меж стволов. Итка глядела туда, где вздрагивали костлявые ветви, и ничего не видела. От напряжения заныли скулы. Она держала себя в руках, пережидая налетевший ураган мыслей. Ее укрытием была вдовья колыбельная. «В самом деле, помогает», – безучастно заключила Итка, когда буря в ее голове утихла. Она решила, что подумает обо всем этом позже. Прямо сейчас все равно ничего не сделаешь. Бруно, вернувшись, легко вскочил на подножку повозки и махнул рукой Немтырю:
– Трогай, дружище! Пора нам вернуться домой!
В пути Итка старалась сосредоточиться на воспоминаниях о пожаре. Когда Гашек сказал, что память обманывала ее, она не сразу смогла в это поверить: ей казалось, никак иначе просто не могло быть. Кто-то – неизвестный, чужой – помог ей спастись, усадив, маленькую, в седло и направив в замок, подальше от огня и смерти. Тогда она не слишком хорошо ездила верхом и все время боялась упасть с коня. Ворон сам привез ее в Кирту, зычно заржал у ворот, привлекая внимание.
Она помнила, как Свида взял ее на руки и обтирал чумазое, все в пепле и грязи лицо: «Что же это, – причитал он, – как же это так, внучечка!» На помощь Гашеку сразу выслали людей, а дядька, от которого пахло чем-то ужасно кислым, осторожно, будто опасаясь, что она укусит, взял ее у Свиды – и вдруг, резко прижав к груди, зарыдал. «Вот и все! – всхлипывал Войцех. – Вот и все!» Итка обхватила его за шею и тоже заплакала: в тот миг она, наконец, поняла, что бабушка не спаслась. Так, в огне и слезах, ковалась их с Войцехом друг к другу привязанность. Они никогда более не проявляли ее столь горячо, как в тот злополучный день, самый жаркий за целое лето – но всегда ощущали невесомой тяжестью, словно якорь, брошенный у родных берегов.