Чтение онлайн

— Не знаю точно, но, кажется, довольно близко. Они отделились от группы и вели самостоятельные поиски. Вчера группа вышла на связь и доложила, что трое заболели и их нужно срочно эвакуировать.

— Виктор, ведь вы наверняка встретились там с чем-то подобным, — сказал я, показывая на его волосы. — Хотя на вас лично эффект не так очевиден. Почему?

Стругацкий, не ответив, повернулся к следователю и спросил в свою очередь:

— Разве у ваших людей не было приборов для обнаружения радиации?

Комар покачал головой:

— Не

Стругацкий горько усмехнулся:

— Ну да, разумеется. Вы ведь совсем не такое расследование предполагали.

— Мы искали тела, — ответил он сквозь зубы, — а не пришельцев, или чудовищ, или неизвестные формы радиации. Это было расследование убийства.

— Но теперь уже нет, — ответил Стругацкий, выдерживая взгляд Комара.

— Какие приборы взяла Черникова на Холат-Сяхыл?

— Обычные датчики. Думаю, вам они известны.

— Уточните, пожалуйста.

— У нее был счетчик Гейгера с трубкой, сцинтилляционный дозиметр гамма-излучения, портативный многоканальный анализатор, ионизационная камера, пропорциональный счетчик и радоновый детектор.

— Откуда у нее все это?

Стругацкий пожал плечами:

— Она же физик, в университете у нее был доступ к оборудованию. Она взяла его на время, не знаю, правда, с разрешения ли начальства. Скорее всего нет, потому что мы не афишировали свои планы отправиться на Холат-Сяхыл.

Комар встал и вышел из палаты, на ходу доставая из кармана мобильный телефон.

Когда через минуту он вернулся, Стругацкий спросил его, улыбаясь:

— Распорядились, чтобы ваша команда была надлежащим образом экипирована? Лучше поздно, чем никогда, правда? Хотя это не поможет. Радиацию там излучают шары, и она неизвестной формы. От нее нет защиты.

Рассудив, что Комар более чем достаточно поучаствовал в разговоре, я взял инициативу на себя:

— Виктор, давайте пока это оставим и продолжим с того места, на котором остановились в пятницу. Помните? Вы сказали, что всю дорогу к горе шаман Прокопий Анямов молчал. В конце нашего прошлого сеанса вы почти добрались до Холат-Сяхыл. Можете рассказать дальше?

Стругацкий перевел взгляд с меня на следователя и сказал:

— Хорошо, доктор.

Дорога лежала через холодный, безмолвный пейзаж, образуемый густым лесом и каменными глыбами в снеговых шапках. Виктор был здесь впервые, и это место казалось ему другой планетой, особенно скалы. Константинов сказал, что им более 300 миллионов лет. Время и внутренние геологические процессы придали им причудливую форму, сохранив при этом таинственную упорядоченность: местами они высились огромными отвесными стенами, которые напоминали останки древних замков, возведенных какой-нибудь давно вымершей расой; можно было различить заваливающиеся друг на друга зубцы крепостного вала, кладку из огромных бороздчатых камней и серые башни. Напластования горных пород создавали впечатление, что скалы эти сложены из бесформенных плит, вытесанных

Вокруг стоял молчаливый девственный лес, покрытый снегом. Виктору казалось, что лес… или что-то в лесу наблюдает за ними — было страшно и неприятно ощущать себя маленьким и слабым перед этой необъятной и древней территорией, где человеку незачем появляться и куда им предстояло войти.

А за игольчатыми вершинами деревьев в пасмурное небо уходила круглая вершина Холат-Сяхыл — горы мертвецов.

Константинов остановил машину, и все посмотрели в сторону горы через ветровое стекло. Виктору подумалось: о чем еще, помимо смерти девяти беззащитных людей, хранит память этот седой страж, для которого полвека — лишь один удар его каменного сердца?

Словно пытаясь отогнать странное оцепенение, овладевшее всеми, Константинов произнес:

— Ну что, будем двигаться дальше. До ночи нужно поставить лагерь, но прежде я хочу вам кое-что показать.

— Что именно? — спросила Вероника.

— То, из-за чего мы сюда приехали, — ответил он, переключая скорость и трогаясь с места.

Через какое-то время они остановились возле другой скалы. К ней была прикреплена большая мемориальная доска из металла, на которой был изображен барельеф: профиль мужской головы, выполненный в монументальном, угловатом стиле искусства советской эпохи.

Константинов выключил двигатель, все вышли из машины, даже Прокопий, и приблизились к камню с доской. На ней было написано:

Дальше шли имена:

В памяти Виктора всплыли лица ребят, живых и улыбающихся, — и тут же вспомнились другие фотографии: брошенная второпях, придавленная палатка и замороженные тела, наполовину занесенные снегом. В тот момент он не мог представить, что ужаснее: встретить смерть от бездушного стихийного бедствия и даже не успеть этого понять — или быть умышленно убитым неизвестной и необъяснимой силой, обладающей сознанием и разумом.

Вокруг стояла тишина — глубокая, прозрачная тишина зимней природы, не то священная, не то зловещая — Виктору было трудно сказать в такой момент и в таком месте.

И тут Прокопий Анямов поступил очень странно. Он подошел к мемориальной доске, положил на нее ладонь и начал что-то очень тихо говорить на своем языке. Он опустил голову и закрыл глаза, словно молился. Никто не произнес ни слова — все просто стояли и смотрели. Наконец он закончил, развернулся и, ни на кого не глядя, пошел назад и сел в машину.

Виктор посмотрел на Константинова — тот не спускал глаз с доски, но лицо его было совершенно бесстрастным. В этот момент Виктору показалось, что Константинов как-то вмиг постарел, словно годы вдруг взяли верх над желанием докопаться до правды, ради которого он жил до сих пор. Он был похож на человека, чье долгое и утомительное путешествие подходит к концу, но он все еще не уверен, это ли конечный пункт.