Перемена
Шрифт:
С тяжёлым сердцем отправился Михаил Григорьевич в театр, шум толпы, благородная суета не влекли его, раздражали, злили, он уже смирился с мыслью, что ничего хорошего из отцовской затеи не выйдет, и кто же знал, что этот визит в театр изменит его жизнь навсегда.
III ГЛАВА
Знакомство двух родовитых семей прошло быстро: Калугин был узнаваем в столичном обществе, Вишевский имел хорошие связи во всех кругах высшего света и вскоре. после продолжительной завязки, произошла развязка — свадьбу молодых запланировали на апрель следующего года, к этому времени Елизавета и Михаил должны будут узнать друг друга получше, привыкнуть к следующему этапу жизни. К тому же Михаилу Григорьевичу необходимо до конца года уладить
Весть о предстоящей свадьбе облетела стремительной птицей дворы и салоны столичной аристократии; многие юноши отныне тайно, в душе завидовали Михаилу, что ему — тихому и скромному досталась девица редкостной красоты, острого ума и богатства: Мария Николаевна самолично решила подарить дочери дачу вместе с прилегающими землями в качестве приданного, Андрей Васильевич поначалу было отказался от столь скоро решения, но, поразмыслив немного, махнул рукой, предоставив супруге право выбора.
До назначенного дня венчания молодые — под пристальным оком родителей проводили завтраки и ужины вместе. Впервые они познакомились в родовом поместье Калугиных. Тогда чета Вишевских вместе с сыном приехали в гости: дело было в последних числах августа. Незадолго до прибытия гостей под чутким руководством Марии Николаевны был накрыт стол, слуги с подносами, тарелками, чашками снова туда-сюда; начищенная до леска утварь чётко выделялась на фоне белоснежной скатерти и её поверхность переливалась в лучах полуденного солнца.
Нарядная, утопающая в оборках и рюшах Лиззи сидела в своей опочивальне, в нетерпении поджидая Вишевских. Служанка уже уложила её большую косу в причёску, а старая няня всё напутствовала перед знакомством с женихом.
— Говорить с будущими родственниками следует тихим голосом, прямо в глаза не смотреть, чтобы не подумали, будто вы какая строптивица, а, напротив, взор потуплен вниз, лишь скромная улыбка должна стать главным украшением.
Лиззи в конце, устав от поучительного тона своей кормилицы, отмахнулась от неё как от назойливой мухи, бросила в ответ:
— Прекрати, нянюшка, я и без тебя всё знаю.
— Но, милая моя, Елизавета Андреевна, нужно прислушаться к голосу старших, дабы не оказаться вдруг в неприятной ситуации.
— Без твоих поучений я знаю правила поведения, а также то, что я лучше всех. А теперь оставь меня, я желаю побыть одна.
Няня послушно направилась к двери, лишь однажды обернулась назад на сидящую у окна свою воспитанницу, подумала про себя: "Бедный жених. И за что ему такое?"
Гостей встречали все члены семьи Калугиных. И Елизавета Андреевна в пышном нежно-голубом платье, оттеняющим её и без того прелестную красоту, выглядела ещё наряднее, живее, нежнее, чем в театре, окутанной полумраком полуночного действия. Мать Михаила — Елена Степановна Вишевская, урождённая Романецкая, пришла в восторг от красоты будущей невестки; за столом она расточала похвалу хозяевам этой удивительно прекрасной усадьбы, делала раз за разом комплименты Марии Николаевны за вкусный, сытный обед, столько раз упоминая, что ей и самой хотелось бы стать такой рачительной, заботливой хозяйкой, но увы, шаткое здоровье не позволяло ей изо дня в день приглядывать за домом.
— Подумайте только, душенька Мария Николаевна! — сказала Елена Степановна, когда обед подошёл к концу и все отправились на террасу пить кофе. — Меня часто мучают мигрени, отнимая остаток сил, всю былую молодость и красоту. А ведь мы с вами почти ровесницы, да только смотрюсь я на вашем фоне обыкновенной старухой, а как хочется мне иной раз скинуть с плеч бремя недомогания, обратиться вновь маленькой девочкой, что вот так просто — с ребяческим задором побегать по траве в саду, залезть на дерево ради одного-единственного яблока и просто жить, радуясь новому дню. Но, к глубокому сожалению, здоровье моё — беда моя, и сколько я проживу, того ведает лишь Бог.
—
Не говорите так, Елена Степановна, вы прекрасная дама и долгая жизнь у вас впереди, — ответила Мария Николаевна, чувствуя, как та напрашивается на комплимент и потому желая подыграть.— Спасибо вам за тёплые слова, и молюсь я, чтобы хотя бы Мишеньку нашего женить, внуков понянчить, ибо большую часть своей жизни я одна, всегда одна, даже душу излить некому. Вот, Мария Николаевна, взгляните, — она кивнула в сторону сидящих неподалёку друг напротив друга Елизавету и Михаила, с голосом умиления добавила, — какая славная пара! Какие красивые наши дети! Я никогда не была так счастлива, как сегодня.
— Я тоже счастлива за них и пускай жизнь наших детей будет куда радостнее и светлее, чем наша.
— Дай Бог, дай Бог.
В это самое время Елизавета сидела на круглым столом в тени террасы, увитой плющом, подле неё, прислонившись спиной к белой колонне, стоял Михаил, глазами юноша так и пожирал свою наречённую, с замиранием чистого помыслами сердца любуясь её лёгкой-воздушной красотой. Девушка предчувствовала его думы, самая делая вид, будто не догадывается ни о чём, играла маленькой ножкой в атласной розовой туфельке, кокетливо обмахивалась веером. Внезапно их взоры встретились — несколько секунд завораживающего видения, и между ними вспыхнула, заискрилась молния, что-то поистине новое-неизвестное зажглось в их груди. Михаил несколько смущённо присел на стул напротив Лиззи, став ещё ближе, чем прежде, руки их пости касались друг друга весь во власти эмоционального порыва он проговорил, в волнении запинаясь в каждом слове:
— Вам, должно быть, чересчур жарко здесь? В последние летние дни солнце нещадно палит — как будто на прощание.
— Нет, всё хорошо, благодарю вас за заботу, но мне, право, с детства нравится купаться в солнечных лучах.
— О, вы меня удивляете, Елизавета Андреевна. Обычно девушки вашего возраста прячутся от солнца, дабы не испортить загаром кожу, а вот вы — особенная, не такая как все.
— Ах, к чему все эти страхи мнимого кокетства? Да и в загаре, как по мне, нет ничего дурного.
— Вы особенная, мне кажется, нам будет не скучно вместе.
Лиззи приподняла на него глаза, недоверчиво взглянула и лишь затем спросила:
— Вы много звали девиц до меня?
Михаил сконфузился от сего вопроса, не понимая: допрос это или простое женское любопытство, но неискушённый связями, имея в друзьях лишь книги, он ответил как есть, не кривя душой:
— Признаться, я ни разу и никогда не общался с девицами, балы и приёмы всегда избегал, укрываясь в гордом одиночестве в библиотеках, где с головой погружался в чтение, забывая обо всём на свете.
— И вам не скучно так жить, с юности избегая веселья, приятных вечеров, чарующих танцев?
— Увы, но боюсь, мой ответ разочарует вас.
— Так отвечайте же, не томите.
— Да, мне не бывает скучно среди книг — моих безмолвных друзей, открывающих передо мной двери в неизведанные дали, к тайнам и основам бытия. А балы и вечера я и сейчас не люблю, что приводит подчас в отчаяние маман и папан.
— Надеюсь, ваша жизнь не состоит из одних только книг?
— В том я ручаюсь вам лично, что не заставлю ваше милое сердце скучать в одиночестве, — он замолк, невольно прислушался: где-то в зарослях утопающего в зелени сада прочирикала какая-то маленькая птичка, через мгновение она сорвалась с ветки и опять всё стало тихо.
Михаил подумал, раздумывая над следующим вопросом: впервые в жизни он общался с девушкой наедине, вот так просто, с глазу на глаз. Его лицо то покрывалось краской смущения, то бледнело, и это не ускользало от пристальных очей Лиззи, в душе она посмеивалась над его робостью, стыдливостью, а мягкость его характера она принимала за слабость. Наконец, собравшись с мыслями, Вишевский проговорил:
— Елизавета Андреевна, хочу задать вам вопрос: вы любите читать?
— Не очень, — честно призналась она и засмеялась.