Переход
Шрифт:
— Я люблю это и сейчас.
Мы прошли через калитку и вышли на улицу. Это было прекрасное место, в котором хотелось жить, очень долго жить — красивые дома, тихие улочки маленького города. И мне показалась чудовищной идея уничтожить человечество для того, чтобы освободить его от тюрьмы материи. Я взглянул на Генриха. Он шёл лёгким пружинистым шагом, помахивая тонкой тросточкой с витиевато украшенной ручкой. Казалось, он тоже наслаждается жизнью.
— Я не помню, зачем мы тогда всё затеяли? — спросил я. — Я помню всё то, во что мы верили и что мы делали, чтобы осуществить задуманное, но я забыл, зачем? Я помню ту свою жизнь, но я не помню, как появилась во мне та вера, которую, как ты сказал, я превратил в религию. Пойми, Генрих, я помню события того времени и знаю то, что знал тогда, но ни мыслей своих относительно тех событий, ни идеи, по которой мы должны освободить души людей от их тел, я не помню.
— Мысли
— Я тоже не раз думал об этом. Но если всё записано, то как быть со свободой воли?
— А вот ты сам и ответил на свой вопрос, зачем мы это затеяли? Ведь это ты придумал когда-то, что наш мозг, как антенна в приёмнике. Что мы не только не обладаем свободой воли, но и ещё закованы в тело, из которого можно вырваться, только умерев. Это ты заставил нас поверить в то, что наш Создатель — великий маг и обманщик, иллюзионист, затеявший с нами свою игру, правил которой мы не знаем. Ты догадался, что единственно без чего не может существовать материальный мир, это человек. Создатель создал иллюзию прекрасной Вселенной — Его Царство. Но, как всякому художнику, Ему оказались нужны зрители, чтобы восхищаться и ужасаться, восторгаться и благодарить Его за Его великое произведение. Ни животные, ни птицы, ни рыбы этого не могут — они только украшение сцены. И тогда Он создал человека, рождённого для того, чтобы он сказал «хорошо-то как, Господи» и умер. Но созданный мир, намеренно или нет, был создан несовершенным. Человек мучился, страдал в этой, как говорится «юдоли печали», выдумывал богов и религии только для того, чтобы облегчить земное существование, и всегда верил, что после смерти наступит освобождение. «Отмучился» говорили про кого-то, кто долго страдал и умер. Смерть всегда страшила людей и всегда была символом освобождения. «Наша миссия заключается в том, чтобы освободить себя и остальных от тел, уничтожив, таким образом, несправедливость и зло», — так говорил нам ты. И мы поверили тебе и верим до сих пор в то, что, уничтожая всё человечество, мы освобождаем и свои души. Фактически мы боремся против жестокости Создателя. Ты говорил, что, не уничтожив всех до одного, мы не сможем освободить себя, одиночное самоубийство не освобождает — человек вновь и вновь возвращается на Землю. В этом ты теперь убедился, и этим ты ещё раз убедил меня.
Восторг охватил меня, и я воскликнул:
— Да! Да! Создатель сам не жалеет свои создания! Землетрясения, наводнения, цунами… он сам уничтожает людей, но их становится всё больше. Довольно обмана! Мы уничтожим всех до одного, и только тогда счастливые души соединятся с единой мировой душой великого Абсолюта!
Я замолчал, потрясённый своими словами.
Потом, заставив себя успокоиться, спросил Генриха о том, кто и как узнал, что в прошлой жизни я был Ральфом? Я сказал, что не понимаю, как случилось, что я покончил с собой в сорок пятом? Как случилось, что самоубийство состоялось? Ведь я ни на мгновение не переставал верить в мною же основанную религию.
— Но, прежде всего, скажи мне, Генрих, как вы узнали, когда я снова появлюсь на Земле? Как догадались, что это я?
— О, в вычислении даты твоего нового рождения были задействованы многие — наши Учителя и Наставники, а так же инопланетяне. Хотя, надо признать, что даже они сомневались. Поэтому проводили массу проверок и тестов. Ты уж извини, но твоя жизнь и, правда, была далеко не счастливой, но это было необходимо.
— Генрих, ты дал мне капсулу в тридцать седьмом году. Значит, в сорок пятом она действовала. Когда я нажимал на курок пистолета, я был уверен в том, что не умру. Скорее это был просто жест, крик души, когда я обнаружил исчезновение капсул, а затем исчезновение Аннет. Я связал одно с другим и понял, что это она украла капсулы. Её предательство потрясло меня. Я был в состоянии аффекта. Нажав на курок, я действительно хотел уйти от охватившего меня отчаяния, уйти из жизни… и в то же время я знал, что капсула не позволит мне этого. Почему она не помогла мне выжить?
— Твоя жена нашла тогда не только капсулы продления жизни, но и ампулы отмены.
Ты помнишь, что они тоже существуют?Передо мной возникло печальное лицо Эрнесты, когда она рассказывала мне о том, как, вылив в кофе содержимое ампулы отмены, подала этот кофе Ральфу. Но я не хотел говорить с Генрихом об Эрнесте, у меня возникло желание скрыть от него её существование и мою встречу с ней в Венеции.
— Да, я помню, что они лежали у меня в столе, — ответил я.
— Когда мы тебя нашли с прострелянной головой в твоём кабинете, я не сразу понял, что ты уже мёртв. Это казалось мне невероятным. Я даже на миг усомнился, являются ли капсулы Мандрагоры капсулами жизни? И только обнаружив исчезновение Аннет и капсул, а в мусорном ведре пустую ампулу отмены, я понял, в чём дело. Но до сегодняшнего дня я не мог понять твоего выстрела в собственный висок. И только сейчас, когда ты объяснил, всё стало на свои места. Кстати, у меня есть эти ампулы, первоначально они действуют, как сильное снотворное… я дам их тебе. Встретишь Аннет, отдай должок. Есть вероятность, что она до сих пор жива. Хотя… я искал её после войны, но, несмотря на мои почти неограниченные возможности, не нашёл.
Эта его фраза насторожила меня. Я подумал, как предусмотрительно я не рассказал ему об Эрнесте.
— Зачем ты её искал? — спросил я, стараясь придать своему голосу безразличие.
— Хотел отомстить за тебя и за то, что из-за неё нам пришлось отложить осуществление нашей миссии, ожидая твоего возращения столько лет. И ещё… ты тогда проявил слабость, приоткрыл ей нашу тайну… ты рассказал мне об этом по телефону… тайну, которую не должен был знать никто, кроме посвящённых. Из-за этой твоей несдержанности она должна была быть уничтожена на следующий день. Но Аннет обыграла нас, уничтожив тебя. Если мои люди обнаружат её, они её убьют. Хотя, мы окажем ей услугу — убивая, мы освободим её. Поэтому она умрёт только тогда, когда ей будет очень хотеться жить.
Я подумал о том, что мне нужно как можно скорее отыскать Эрнесту, чтобы предупредить и защитить её. Я хотел, чтобы она жила.
Боясь, что Гиммлер может каким-нибудь образом угадать мои мысли, кто знает, какие способности он приобрёл за последние семьдесят лет, я попытался увести разговор подальше от Эрнесты, которую он называл Аннет.
— Зачем оказался необходим я, Генрих? Или ты ко мне питал такие чувства, что не мог обойтись без меня на Земле и поэтому решил воскресить меня? Насколько я помню, наши отношения были дружескими, доверительными и объединёнными общей верой, но всё-таки… стоили ли они тех усилий, которые были приложены для моего воскрешения?
Он засмеялся:
— Брось. Какое ещё воскрешение! Самоубийца попадает в этот мир снова и довольно быстро.
— Но я не был самоубийцей в полном смысле этого слова. Я ведь был уверен, что не умру, так что если я и самоубийца…
— Какая разница? — перебил он, — факт остаётся фактом. Да и потом в тела на Землю возвращаются не только самоубийцы, а все. Так что, какая разница? Ты что забыл, в чём заключается твоя роль? Ты помнишь, как вчера ты надел корону, и я сказал, что корона знает, кто король? Ты помнишь, что без тебя наша великая миссия обречена на провал? Помнишь?
Я молчал.
— Мир так устроен, — продолжил Генрих, — что мы все беспрерывно участвуем в жуткой и злой игре. Из неё нельзя выйти иным способом, кроме объявления войны Тому, Кто её придумал. Нет никакого рая и ада. Всё это обман. Когда человек умирает, ему там, куда попадает его душа, объявляют, что он прожил жизнь не так, как должен был прожить, и отправляют в следующее рождение. А рай и ад вымышлены многочисленными религиями, они, как пряник и кнут, должны хоть как-то управлять людьми. Послушные, даже если они всю свою жизнь влачат жалкое существование, пойдут в рай, а богачи, правители, власть имущие, которые волей-неволей грешат, отправятся в ад. Таким образом, беднякам даётся вера в высшую справедливость, а для богачей эта вера является уздой. И над всеми царит страх. Всё элементарно.
— Минуточку, — возразил я, — а свет в конце туннеля? Тот, что описывают те, кто пережил клиническую смерть? С этим, как быть? Они даже видят некую границу невозврата и понимают, что, перейдя через неё, вернуться в тело уже нельзя.
— Друг мой, — усмехнулся он, — ты помнишь, что было после того, как ты умер?
— Нет, но это не значит, что ничего не было.
— Верно, и более того, те, что пережили клиническую смерть, действительно видят какой-то свет в конце какого-то туннеля. И всё. Потому что, кроме этого, ничего нет. Ты, конечно, слышал выражение «оттуда никто не возвращался», а знаешь почему? — Гиммлер говорил со мной, как с ребёнком, и улыбался при этом, — потому, что неоткуда возвращаться. Мы всё время находимся на Земле, переходя из мёртвого тела в только что появившееся на свет. Рождаются и гибнут цивилизации, но люди живут вечно. Именно этому мы хотели положить конец.