Перед бурей
Шрифт:
Григорий Ильич Шрейдер с самого начала произвел на меня впечатление исключительной личной мягкости и глубокой внутренней деликатности; но это не была слабость. Напротив, под этими внешними свойствами скрывалась большая внутренняя твердость. Ни убеждать, ни склонять Г. И. Шрейдера ни к чему мне не пришлось. Он без нашей аргументации сам пришел к сознанию того, что газету надо поставить на совершенно новые рельсы. Для него было ясно, что надо «раскрыть все скобки». И он принимал реформу газеты со всеми ее последствиями. Не боялся он и «страшной» клички — «социалист-революционер».
— Этого тоже не надо пугаться, — говорил он: — весь вопрос в известном педагогическом
Ценность «Сына Отечества» потому для партии особенно и велика, что он уже имеет за собой огромную, завоеванную газетой аудиторию. Но эта аудитория наша политически неопытна. Она тянется ко всему лучшему, но ощупью, не зная, к чему идет. Поэтому надо не скакать прямо к конечным выводам и при том самым острым, а подготовлять сначала почву. Сумейте поставить так дело, и вся эта аудитория станет ваша, и никто ничем ее от вас не отпугнет…
Найдя во мне полное сочувствие этим своим мыслям, Гр. И. Шрейдер еще горячее заговорил:
— Я хотел бы захватить именно массы, поднять настоящую целину. Сейчас потребность в политическом образовании пробивается во всех самых глухих углах. Вот почему я не меньшее значение, чем основному «Сыну Отечества», придаю его маленькому удешевленному изданию. При большом «Сыне Отечества», используя часть его материала, очень легко вести и «малый», но сообщив ему характер совершенно популярной народной газеты. Здесь аудитория еще шире, еще непосредственнее и в известном смысле еще благодарнее. Если нам только дадут несколько времени поработать, — вот, где можно будет сделать огромное дело.
Итак, всё шло, как по маслу. Мы уже условились об общем заседании нас, новопоступающих, с главными литературными «аборигенами» газеты. Там надо было окончательно всё вырешить и формально организовать новую редакцию.
Я известил об этом Мякотина и Пешехонова. Как вдруг, за какой-нибудь час до срока, я был экстренно вызван ими и застал их вместе с Н. Ф. Анненским, очевидно, после какого-то довольно острого спора. Анненский выглядел взволнованным, утратившим свою обычную веселость. Пешехонов и Мякотин были явно расстроены и даже как бы растеряны…
Анненский не замедлил изложить мне суть дела.
Он упрекал меня и моих партийных товарищей в том, что мы, предпринимая такой важности дело, как постановка большой ежедневной политической газеты, и намереваясь воспользоваться из «Русского Богатства» такими крупными силами, как Мякотин, Пешехонов и, быть может, еще Петрищев, обошли журнал, как таковой, как солидарную коллективную единицу.
Я удивился: мы никого не хотели и не хотим обидеть. Весь разговор был начат на большом, расширенном редакционном «Четверге». Никто другой, как Н. Ф. Анненский благословил нас троих на газетное дело. И он же высказался так: газета пусть будет открыто партийной, но журналу лучше остаться органом более широкого, чем какая бы то ни была партия, направления. Но если так, как мог же я привлекать его к чисто партийному делу? Всякую такую попытку я считал бы со своей стороны неловкостью, как бы давлением на журнал в сторону его реформы, аналогичной реформе «Сына Отечества»…
Анненский возражал решительно и настойчиво. Да, «Русское Богатство» остается органом направления, но дело не в изменении им своей позиции, а в
его активном участии в пересоздании «Сына Отечества».Я говорю о «партии»; но что такое партия и кто — партия? Я отождествляю ее с известной нелегальной организацией плюс заграничная эмиграция; но это только часть партии, и нельзя часть подставлять вместо целого. А кто является создателем партии? Я должен согласиться, что «Русское Богатство» было для нее главным идейным воспитателем и главной теоретической лабораторией: и если бы случилось так, — чего, впрочем, нет, и чего не дай Бог, — что группа конспиративных руководителей и группа «Русского Богатства» разошлась между собой, то неизвестно, за кем оказалась бы партия…
Я вдруг почувствовал, что между нами есть какая-то огромная, доселе незамеченная недоговоренность, которая, быть может, скрывает за собой пропасть. Во всяком случае, мне сразу показалось, что Н. Ф. Анненский, при всём своем огромном и трезвом уме, здесь страдает литературщиной, наивным эгоцентризмом столичных журналистических кружков, не заметивших, как в скрытом от их глаз «подполье» выросла огромная «самозаконная» сила, идущая своими путями мысли и действия так, что за ней не угнаться самым почетным журнальным и легально-общественным авторитетам.
Я, однако, вовсе не хотел становиться в споре на эту почву. Я ответил, что готов столковаться с кем угодно; я понимаю, что Мякотин и Пешехонов, члены коллектива «Русского Богатства», действовать сепаратно не могут; но я думал, что они уже имеют от коллектива карт-бланш. На меня всё это свалилось теперь, как гром с ясного неба; а между тем, менее чем через полчаса в редакции «Сына Отечества» соберутся все ближайшие сотрудники и будут ждать нас для окончательного формального разговора, для организации и приступа к делу. Как же теперь быть?
Анненский ответил вопросом: а как же теперь быть в «Русском Богатстве», когда послезавтра приезжает В. Г. Короленко и когда всякий, естественно, может поставить вопрос: как могли мы не пожелать даже выслушать его голоса в таком огромном вопросе, чувствительно задевающем как интересы «Русского Богатства», так и вообще интересы общего дела?
Я знал Короленко, как литературную и моральную величину, но его политический облик был мне недостаточно ясен. Здесь из разговоров, для меня его позиция постепенно выяснилась.
Это — не политик. Это большая моральная сила, культурник, гуманист, всё, что хотите. Но, как культурник, он близок к «освобожденцам» не меньше, чем к народным социалистам «Русского Богатства». «Освобожденцы» даже всячески пробовали затянуть его в свою организацию, выставляя себя не столько партией, сколько какой-то универсальной организацией «всенародной оппозиции». И вот теперь, после такого решительного шага влево Пешехонова и Мякотина, какая-то другая, непартийная часть «Русского Богатства», может не то отколоться и уйти, не то наделать внутренних затруднений, и в это может быть запутан В. Г. Короленко.
Я готов был чем угодно помочь «Русскому Богатству» в этом затруднительном положении, но не представлял себе, чем же именно я помогу. И вот здесь-то Анненский развил целую аргументацию, для меня в практических выводах новую.
— Всё это, — говорил он, — частности. Вопрос шире и глубже. Он заключается вот в чем. Мы, народные социалисты, социалисты-революционеры, — дело не в названии, — делимся на две части: подпольную и надпольную. Они не в равных условиях. Подпольная партия организована, имеет свои съезды, конференции, местные и центральные комитеты и т. д. Надпольная же партия неорганизована.