Патология
Шрифт:
Ответственность за взрыв взяли на себя и «ХАМАС», и боевики Арафата.
«Ответственность».
Петра выругалась. *
Сэндвич дал о себе знать: желудок взбунтовался. Она бросила деньги на стойку и вышла. Барменша крикнула вслед.
— С вами все в порядке, детка?
Когда Петра была уже у двери, женщина закричала:
— Может, вам с собой завернуть?
Она без цели поехала по улицам, нарушая правила. Слышала возмущенные сигналы подрезанных ею автомобилистов, но не обращала внимания.
Она мчалась на своем «аккорде», словно участвовала
Сегодня она не хотела иметь дела с преступниками, мошенниками, негодяями и развратниками. У нее лопнуло терпение, надоело отслеживать подозрительные поступки и неожиданные взрывы насилия.
«Двадцать шесть человек ранено».
Эрик позвонил ей, значит, у него все в порядке.
Но Эрик стоически переносил боль. После ранения, придя в сознание, он отказался от анальгетиков. Его продырявили, а он утверждал, что ничего не чувствует. Врачи не понимали, как он может терпеть такую боль.
Он сидел, опершись спиной на больничные подушки, такой бледный…
Его родители, она и та девица молча ждали.
«Прощай, крошка, я победила».
Ну, и какова же награда?
Она приехала домой, избежав аварии, и как сумасшедшая схватила кисть, писала четыре часа подряд, пока не заболели глаза. В полночь, не рассмотрев, что у нее получилось, выключила свет, ползком добралась до кровати, сняла одежду и улеглась. Уснула, едва сомкнув глаза.
В четыре часа четырнадцать минут ее разбудил телефон.
— Это я, — произнес он.
— Ох, — тупо сказала она, отчаянно пытаясь врубиться. — Как ты?
— Хорошо.
— Ты не ранен? Слава богу!
— Небольшое ранение…
— Ты… О господи…
— Крошечный кусок шрапнели в икре. Поверхностная рана.
— Боже мой, Эрик…
— Навылет, ничего страшного.
Она села в постели, сердце частило, руки похолодели.
— Шрапнель в ноге, и ты говоришь, что ничего страшного!
— Мне повезло, — сказал он. — Первый подонок набил пояс гвоздями, болтами и обрезками металла. У второго были шарикоподшипники, и они прошли насквозь.
— Они? Значит, у тебя не одна рана?
— Пара маленьких отверстий. Я нормально себя чувствую, Петра.
— Пара означает два? Молчание.
— Эрик?
— Три.
— Три шарикоподшипника в твоей ноге?!
— Ни кость, ни сухожилия не повреждены, попало в мышцу. Ощущение — словно я слишком много работал.
— Откуда ты звонишь?
— Из больницы.
— Из какой? Где? В Тель-Авиве? Молчание.
— Черт тебя подери, — возмутилась Петра. — Что, я позвоню сейчас Арафату и выдам государственную тайну?
— В Тель-Авиве, — сказал он. — Я не могу долго говорить. Сейчас начато расследование.
— Словно им неизвестно, кто это сделал.
Молчание.
— Это ты выследил первого, да? — спросила Петра. Он не ответил.
— Я права? — настаивала она.
— Это было очевидно, Петра. Тридцать градусов жары, а он в плаще, и кажется, что его вот-вот вырвет.
— Подросток? Они используют для этого подростков, верно?
— Чуть за двадцать, — сказал Эрик. — Говнюк. Придурок.
— Ты был там с американцами, с полицейскими? Кто-нибудь еще его заметил?
Молчание.
— Ответь,
Эрик.— Они немного отвлеклись.
— Значит, героем оказался ты.
— Плохое слово.
— Брось, — сказала она. — Ты герой. Я хочу, чтобы ты был моим героем.
Он не ответил.
«Заткнись, девочка. Ты должна утешить, а не разыгрывать даму его сердца».
— Извини, — сказала она. — Я просто… не знала… и очень волновалась.
— Твоим героем я могу быть, — сказал он. — А до остальных мне нет дела.
ГЛАВА 23
Когда Петра приехала в участок, ее поджидал Айзек. Она прошла мимо него в дамскую комнату и долго не выходила.
Ей надо было успокоиться. Несмотря на прошедшие выходные, чувствовала себя измотанной из-за того, что все неприятности переживала в одиночестве.
Стараясь выкинуть из головы террористический акт — и работу, — она занимала себя домашними делами и маниакальным стоянием у мольберта. Занятие живописью погрузило ее в еще большую депрессию. Копия картины О'Киф выглядела мрачной мешаниной. Старушка была гением. Петра знала, что никогда не достигнет ее уровня.
Но неужели даже простое копирование может даваться с таким трудом?
Придя в раздражение, она размазала по всему полотну черную краску. Тут же пожалела об этом и, заплакав, уселась у мольберта.
Давно она не плакала. Кажется, с тех пор как спасла Билли и вывела его к новой жизни. Что за чертовщина с ней происходит?
На черную краску наложила белую, за ней последовал слой красной, она слышала, что кто-то — какой-то знаменитый художник — использовал этот тон для грунтовки.
В носу щипало от запаха скипидара. Петра вымыла кисти и приняла очень горячую ванну. Тело покраснело, кожа натянулась.
Может, пробежка принесет облегчение. Или прогулка пешком. Нет, к черту! Она съест мороженое.
В воскресенье она ходила по магазинам и звонила своим пяти братьям. И их женам и детям. Пять счастливых семей. Они жили полноценной, суетливой домашней жизнью.
Короткий звонок от Эрика поздним вечером в воскресенье вызвал румянец на щеках, но одновременно заставил почувствовать себя одинокой, так как он повесил трубку, не сказав, что скучает по ней.
Он останется в Израиле дольше, чем планировал. В посольстве ему предстояли встречи на высоком уровне. Затем, возможно, съездит в Марокко и Тунис. Спокойные места, по сравнению с Ближним Востоком, но все это только разговоры. Больше он ничего не мог сказать.
В его отсутствие она обратилась к газетам и телевизионным новостям, искала другие источники. Других подробностей о террористическом акте она не узнала.
Геополитический масштаб, обычное дело.
На каком-то уровне — разве не все мы цифры статистики?
Сейчас она стояла в дамской комнате возле зеркала. Высморкалась, поправила волосы.
«Тридцать лет, а лицо начинает обвисать».
Выпрямила спину, выставила грудь — уж какую подарила природа — поморгала ресницами, взбила волосы, встала в гордую позу.