Пассажиры
Шрифт:
Наступает понедельник, и я выхожу на работу.
Само собой, о моем отсутствии никто не вспоминает.
Будто я и не уходил. Новости в это утро отличные. Рынок стабилен. Работа затягивает, и к полудню я едва вспоминаю о Хелен. Но вспомнив, уже ни о чем другом не могу думать.
Моя трусость - взять да не прийти. Ребяческие мыслишки в воскресную ночь. Почему я должен принимать судьбу так пассивно? Зачем сдаваться? Я хочу драться, вырвать себе возможность безопасности. Я чувствую, что это можно сделать.
К тому же Пассажиры могут больше никогда
В обед я иду к библиотеке, увернный, что напрасно.
И все же она там. Она ходит по ступеньке: ветер лепит одежду к ее стройной фигуре. Я подхожу к ней.
Мгновение она молчит.
– Привет, - произносит она наконец.
– Прости за вчерашнее.
– Я долго ждала тебя.
Я пожимаю плечами:
– Я решил было, что.идти ни к чему. Но снова передумал.
Она старается рассердиться. Но я знаю, что ей приятно видеть меня иначе зачем бы она пришла сегодня? Ей не удается скрыть этого. Мне тоже. Я показываю через улицу на коктейльбар.
– Дайкири?
– предлагаю я.
– За мирное соглашение?
– Ладно.
Сегодня в баре полно народу, но мы как-то находим кабинку. Ее глаза сияют так, как никогда раньше. Я ощущаю - в ней рушатся какие-то барьеры.
– А ведь ты меньше боишься меня, Хелен.
– Я тебя никогда не боялась. Я боялась того, что может случиться, если мы рискнем...
– Не надо. Не бойся...
– Я стараюсь. Но порой все кажется таким безнадежным... С тех пор, как они явились...
– Мы все равно можем пытаться жить по-своему.
– Наверное.
– Это нужно. Давай заключим пакт, Хелен. Не надо больше мрака. Не надо больше бояться ужасов, которые могут прийти. Хорошо?
Молчание. Затем моей руки касается холодная ладонь.
– Хорошо.
Мы допиваем, я опускаю в щель кредитную карточку, и мы выходим. Мне хочется, чтобы она попросила меня в этот день забыть о работе и пойти с нею. Теперь она обязательно позовет меня, и лучше раньше, чем позже.
Мы проходим квартал. Она не просит ни о чем. Я чувствую, как она борется с собой, и жду, давая этой борьбе завершиться самой, без моего нажима. Проходим еще один квартал. Ее рука в моей, но она говорит лишь о своей работе, о погоде, и все это пока разделяет нас... На следующем углу она поворачивает, не дойдя до дома, и почти бежит обратно, к бару. Я стараюсь быть терпеливым.
Сейчас уже нет нужды торопить события, говорю я себе.
Ее тело для меня не секрет. Все началось у нас шиворот-навыворот, и плоть была вначале: ныне требуется время, чтобы добраться до той самой трудной ступени, которую некоторые зовут любовью.
Но она, конечно же, не знает, что мы уже настолько знакомы. Ветер швыряет снег нам в лица, и почему-то эти холодные уколы будят мою совесть. Я знаю, что я должен сказать.
Я должен
уничтожить свое несправедливое преимущество.Я говорю ей:
– Когда меня захватили на той неделе, Хелен, у меня дома была девушка.
– Ну и зачем об этом говорить сейчас?
– Надо, Хелен. Это была ты.
Она останавливается. Она поворачивается ко мне. Мимо спешат люди. Ее лицо побелело, на скулах пылают багровые пятна.
– Это не смешно, Чарлз.
– И не должно быть, Хелен. Ты оставалась со мной с вечера вторника до раннего утра пятницы.
– И как ты это узнал?
– Узнал. Вот так. Память осталась. Что-то остается, Хелен. Я видел тебя целиком.
– Перестань, Чарлз.
– Нам было хорошо вдвоем, Хелен, - говорю я.
– Мы, наверно, порадовали наших Пассажиров, так мы были хороши. Увидеть тебя снова - все равно, что очнуться от сна, понять, что он явь, что девушка...
– Нет!
– Давай пойдем к тебе и начнем все с самого начала.
Она произносит:
– Ты намеренно гнусен, не знаю зачем, но не надо портить все сразу. Была я с тобой или нет - ты не можешь этого знать, и если даже была, то тебе лучше всего заткнуться и...
– У тебя родимое пятно величиной с монету, - говорю я, - дюйма на три ниже левой груди.
Она всхлипывает и бросается на меня, прямо на улице.
Длинные серебристые ногти едва не впиваются в мои щеки.
Она колотит меня. Я ловлю ее за руки. Она пинает меня коленями. Никто не обращает на нас внимания: идущие мимо думают, что нас оседлали, и отворачиваются. Ее переполняет ярость, но я держу ее железной хваткой, так, что она может лишь извиваться и шипеть; но ее тело рядом с моим, напряженное, сопротивляющееся.
Тихим настойчивым тоном я говорю:
– Мы сомнем их, Хелен. Мы докончим то, что они начали. Не дерись со мною. Не стоит. Понимаю, это стыд, что я тебя помню, но дай мне пойти с тобой, и ты увидишь, что мы принадлежим друг другу...
– Отпус-с-сти...
– Ну пожалуйста. Прошу тебя. Зачем нам быть врагами? Я не хочу тебе зла. Я люблю тебя, Хелен. Помнишь, подростками мы играли в любовь? Играл и я: и ты, наверно, тоже. Но игра кончилась. Мы не можем себе теперь позволить подразнить и убежать. У нас так мало времени, пока мы на свободе - надо поверить, открыться...
– Это напрасно...
– Нет. Только из-за глупого обычая, что двое людей, которых свели Пассажиры, должны избегать друг друга - нет, мы вовсе не обязаны ему следовать. Хелен... Хелен...
Что-то в моем голосе задевает ее. Она перестает бороться.
Ее напряженное тело обмякает. Она смотрит мне в глаза, и ее залитое слезами лицо словно оттаивает: глаза туманятся.
– Верь мне!
– прошу я.
– Верь мне, Хелен!..
Она медлит. Затем улыбается.
В эту секунду я чувствую холодок в затылке, словно стальная игла проходит сквозь кость. Я застываю. Руки мои разжимаются. На мгновение я теряю сознание, и когда туман расходится, все совсем другое.