Паpоль не нужен
Шрифт:
Они быстро шли по длинному коридору штаба, весело переговариваясь, и свет из окон то выплескивал на них солнце, то - в простенках - мрак поглощал их. Но когда их поглощал мрак, все равно был слышен глуховатый бас Постышева и низкий широкий смех Владимирова. Так шли они рядом, а потом скрылись за тяжелой дубовой дверью.
ВЛАДИВОСТОК. РЕЗИДЕНЦИЯ МЕРКУЛОВА
_____________________________________________________________________
Премьер приамурского правительства незаметно для себя подражал - даже в мелочах - Александру Федоровичу Керенскому. Он носил такой же полувоенный костюм, так же сидел в автомобиле - сзади, справа от шофера, так же ласково улыбался офицерам, которые картинно козыряли ему, когда лимузин с трехцветным
Через пять дней после переворота, когда меркуловцы похоронили своих героев, он позвонил Николаю Ивановичу Ванюшину, только что вернувшемуся из Харбина, заехал за ним на Алеутскую в редакцию и сказал шоферу:
– На Эгершельдское кладбище.
За окном мелькали маленькие домишки, тускло поблескивали рельсы, отходящие от вокзала к портовым пакгаузам, набитым миллиардами: здесь хранятся товары, полученные Россией от союзников начиная с четырнадцатого года. Чего только нет в этих пакгаузах: медь, цинк, бумага, сукна, снаряды, винтовки, сеялки, грабли, презервативы, танки, шелка! Словом, золото лежит в пакгаузах, истинное золото, а охраняет это несметное богатство японский часовой. Ходит медленно, штык короткий, взят наизготовку, шаг печатает ровно, как на параде.
Меркулов молчал, а Ванюшин что-то под нос себе мурлыкал - не иначе, как Пушкина. Лучший знаток в городе, позавчера лекцию читал в университете - не протолкнешься.
Шофер резко притормозил. Меркулов вылез из машины первым. Замер на ветру: сухонький, росточка маленького, фуражка надвинута на глаза. Ванюшин вывалился из машины тяжело, с одышкой: последние два дня много пил с новым членом правительства Сержем Широкогоровым. Этнограф и биолог, Широкогоров по-своему видел концы и начала эволюции человечества и умел рассказывать так, что не пить нельзя было, ибо все равно - по его выкладкам - в мир шло скотство.
– Прошу, Николай Иванович, - пригласил Меркулов, - тут недалече.
Меркулов шагал между могилами быстро, ориентируясь в кромешной темной ночи, как днем. Ванюшин брел за ним, спотыкаясь, ничего еще толком не поняв, и очень сердился, потому что в штиблеты заливалась холодная чавкающая грязь.
В сером беззвездном небе висел дынный огрызок месяца. Слышно было, как над заливом зло орали чайки.
<Молодой месяц, - подумал Ванюшин, - только народился. Слева. Значит, можно на счастье загадать>.
На фоне серого неба, словно огородные чучела, печатались черные кресты. Город вдали моргал керосиновыми огоньками. Выли собаки в Эгершельдском поселке. Ветер налетал порывами. На рейде тоскливо кричали пароходы.
Меркулов остановился. Возле свежих крестов белели венки и увядшие цветы. Здесь были похоронены герои недавнего белого переворота.
– Тут, - сказал Спиридон Дионисьевич, упав на колени, словно подрубленный, - тут начинается история новой России.
<Неужто верит?– подумал Ванюшин.– Или играет, хочет, чтоб я это расписал - и в номер? Честолюбивы, черти, спасу нет!>
Меркулов истово молился, кладя земные поклоны, шептал быстрые слова, обращенные к богу. Ванюшин, стоя у него за спиной, молча и сосредоточенно курил, чувствуя себя неловко, будто подглядывал в замочную скважину. Премьер молился долго, потом молча поднялся, почти бегом направился к машине. Сухо кашлянул, попросил шофера:
– Ко мне в ставку, будьте добры.
Когда лимузин въезжал в город, он обернулся к Ванюшину:
– Вам, видно, в газету? Номер небось не готов?
<Хочет старик попасть в прессу с сегодняшним представлением, - решил Ванюшин.– Не иначе, как за этим и возил. Умен ведь, а в этом - болван>.
– Номер уже сверстан, - ответил он.
– Спасибо вам, Николай Иванович,
что подарили время старику. И слова мои запомните: отсюда придет народу свобода. Здесь подымется светлый град Китеж со дна моря крови и слез русских. Остановитесь, шофер!Ванюшин вылез из машины, долго смотрел вслед громадному <линкольну>, потом тяжко вздохнул и отправился в ресторан <Версаль>.
Фривейский стоял под портретом государя и наблюдал за реакцией Меркулова, который читал листочки, даже не сбросив своей солдатской шинели. Фривейский - секретарь Спиридона Дионисьевича. Он умен, ловок и держит себя довольно независимо. Меркулов-то сам из купцов, он независимость в людях ценит, а посему Фривейскому прощает, как никому, многое. Не любит его только в те моменты, когда личный секретарь мучается вспышками хронического люэса. В эти моменты Фривейский озлоблен и готов досадить кому угодно. В такие дни Меркулов просит своего <милого дружка> отдохнуть и не показываться в канцелярии. Но именно сегодня вечером Фривейский почувствовал рези и, вместо того чтобы уйти домой, принять лекарство и спокойно вылежаться, собрал листовки, газеты - и прямо на стол премьеру. А газеты - злющие! То, о чем все помалкивают, большевики высаливают - да еще с перцем, с солью, чтоб побольней.
Когда очередь дошла до рассказа о его, премьера, торговых операциях с японцами, Спиридон Дионисьевич снял фуражку, вытер лоб платком и сказал горестно:
– Ну что за подлецы, боже ты мой праведный! Куш в два миллиона! Какая, право, подлость!
Всю жизнь торгует Спиридон Дионисьевич, и никто о нем плохого слова не говорил! Что это, зазорно, что ль, с фирмой контракт заключать?! Им выгода, но ведь и нам - польза! Ах ты, боже мой, сейчас по городу сплетни поползут!
– Какой тираж этой гадости?– спросил Меркулов, брезгливо тронув газету пальцем.
– Большой.
– Где остальные экземпляры?
– У читателей.
Меркулов поднял глаза на Фривейского, догадавшись, что у того вспышка, и опустился в кресло.
<Помощничек... Тоже, видно, ликует... За дверь бы и на улицу! И на порог не пускать впредь и навсегда!>
А нельзя! Умен. Умных людей Меркулов ценит. Умному надобно многое прощать.
– Идите отдохните, милый дружок, - сказал премьер.– У вас лицо с желтинкой. Не иначе, как желудок мучает? Я вам попозже домашнего врача подошлю, он в желудочных заболеваниях горазд.
– Я перемучаюсь, - ответил Фривейский, - врач мне не нужен.
– Ну отчего ж? Мне это труда не составит. А газета... Пускай их пишут. Правда все равно себя скажет, история разберется, кто прав; она жрица из беспристрастных...
После ухода Фривейского Меркулов вызвал по телефону полковника Гиацинтова, начальника контрразведки, и сказал ему:
– Кирилл Николаевич, миленький, послушайте, что о вашем премьере пишут. Ах, уж читали? Ну и как? Любопытные детали, не правда ли? Только удивляюсь: как это вы, офицер и дворянин, служите спекулянту и грабителю русского народа? Я - спекулянт, я, полковник! Да вы не кашляйте в трубочку, мне в ухо отдает. А коли смешно - смейтесь! Только я старый, я смешного гораздо перевидал на своем веку, посмешней того, что красные бумагомаратели выкобенивают, я и это переживу. А вот вы человек на службе! Мне что? Мне ничего! Я в отставку, и адье, а вам отставка крайнюю скудость означать будет. И потом - я отставку прошу, вам же ее дают.
Премьер опустил трубку на рычаг и пошел в маленькую комнату, соседнюю с кабинетом. В углу - киот. Меркулов опустился на колени - молиться. Просить мира на земле и благоволения человецем.
ПОЛТАВСКАЯ, 3. КОНТРРАЗВЕДКА
_____________________________________________________________________
Гиацинтов в задумчивости держал телефонную трубку возле лба, потом аккуратно опустил ее на рычаг и вызвал Пимезова, своего помощника.
– Воленька, я попрошу вас пригласить ко мне полковника Суходольского и всех руководителей отделов.