Пандемониум
Шрифт:
Это была настоящая хандра. Все попытки встряхнуть себя, заставить вернуться в прежнюю колею, жалкие потуги увлечься чтением или хотя бы отвлечь себя походами в кинематограф не приносили результатов. Долгие дни воздержания лишь раздували пожирающее душу пламя. Болезненная усталость с каждым утром все тяжелее ложилась на плечи, наполняя сердце страхом и тоской.
Было совершенно очевидно, что он испытал действие какой-то неведомой энергии, не имеющей отношения к классическому гипнозу. Но как узнать, что это за сила и как ей сопротивляться?
Доктора, которых он посещал, предполагали неврастению,
Однажды, не выдержав, Евгений все-таки сел в трамвай и доехал до театра сестер Зандаровых, плохо понимая, что он будет там делать. Двери театра были заперты, на месте плаката с изображением Фантазма теперь висело расписание спиритических сеансов, проводимых какой-то дамой с дурацкой фамилией. Все было кончено. Фокусник и его игра испарились, словно никогда не существовали.
Зная, что каждое воспоминание об этих вечерах лишь добавляет яда в его отравленную психику, Евгений, тем не менее, позволял памяти баловать себя. Поздней ночью, погасив свет и улегшись на диван, он начинал мысленно воспроизводить процесс игры. Вновь и вновь проходил нарисованную карту, из раза в раз вспоминал, где и какие видения его посещали. Каждую ночь, часами облизывая в голове обрывки прошлого, он до того напрягал сознание, что все дальше и яростнее отгонял от себя сон. Евгений сам не заметил, как заболел бессонницей. Прежде никогда надолго не покидавшая его способность засыпать превратилась в дополнительную, тяжелую пытку.
Приходя в университет, Евгений нередко дремал на лекциях. Его успеваемость падала, отношения с профессорами портились на глазах. Чтобы как-то удержаться и не вылететь, он начал закупать в аптеке стрихнин.
Как-то раз в один из безнадежно серых мартовских дней Евгений ходил по Москве и, забывшись, по привычке забрел в арку, где находилась редакция 'Задиры'.
'С утричком, господин Цветков!' - прогремел над ухом счастливый голос швейцара.
Теперь ему ничего не оставалось, кроме как войти.
В кабинете Зауера все было как всегда, только табачного дыму стало больше, а прежде пребывавший в относительном порядке редакторский стол ломился от канцелярского хлама.
Сам Зауер сидел за столом и грозно отчитывал за что-то понурившую голову сотрудницу.
– Женюр! Очень вовремя!
– воскликнул Зауер, не успевая сменить гневный тон на приветственный.
– Как дела?
Евгений пожал плечами и вспомнил, что надо поздороваться.
– Почему не зашел в прошлую пятницу? Значит так, бери бумагу, записывай!
Евгений стал рассеяно шарить взглядом по столу.
– На, на!
– нетерпеливо крикнул Зауер, протягивая ему заляпанный чернилами лист и перо.
– Вот твоя новая мишень!
– он торжествующе ткнул пальцем в портрет бывшего царя.
Еще стоя на пороге, Евгений заметил, что с портретом что-то не так, однако принял это за обман зрения и даже не удивился, что картина до сих пор висит. Теперь он это ясно видел: на голове у Николая красовались аккуратно пририсованные красной краской рожки, а изо рта торчал такой же красный язык.
– Стих должен
быть на полторы страницы. По четыре строчки каждая строфа, самым простым размером. Первое: царя называть только Николашкой или Коленькой, побольше фамильярностей, колкостей, представь, что он... твой тупой младший брат. Второе: подведи итог его бездарного правления. Начни с Ходынки, пройдись по войне с Японией, по реформам, можешь, кстати, упомянуть случай с японским полицейским. Третье: про связи царицы с Распутиным и ее шпионство не пиши, эти байки сейчас пишут все, кому не лень. Просто заметь, что грязный урод, мажущий салом волосы, давал государю советы. Четвертое... Ты успеваешь?Евгений кивнул, хотя явно застрял где-то в середине. Дрожащее перо одну за другой сажало жирные кляксы.
– Что-то ты сегодня рассеянный! Плохо выспался?
– Да.
– Понимаю! Мне тоже нынче не до сна. Такой мандраж!
– Зауер вдруг вскочил со стула и кивнул в сторону окна с неврастенично-счастливым видом.
– Все! Конец эпохи! Теперь мы либо свободные люди, либо скоты без пастуха! Ох, как интересно! Куда пойдет страна, чем все кончится?
– Значит, дальше!
– продолжил он, усаживаясь за стол.
– Четвертый пункт: в самом конце постарайся вскользь упомянуть судьбу Карла Первого и Людовика Шестнадцатого. Только без кровожадности, понял? Найди золотую середину.
Евгений закончил чиркать пером и, больше полагаясь на память, чем на изгаженный листок, принялся его складывать, чтобы положить в карман. Он чувствовал, насколько заметна и ужасна его неловкость.
– За неделю справишься?
– Постараюсь...
– Что значит 'постараюсь'? Да или нет?
– Извини. Да.
– Ладно, - Зауер с подозрением глядел на Евгения, словно почуял в нем скрытого врага.
– Можешь идти.
Евгений вышел из подъезда, пряча лицо от режущего ветра и снежной крупы. Проехавший по улице мотоциклет чуть не разодрал ему барабанные перепонки.
Евгений шагал в сторону своего дома. Его нисколько не беспокоило, успеет он написать стих или нет. Проходя мимо какой-то церквушки он, преодолев неохоту, зашел внутрь. Церковный сумрак пах ладаном, но ничего доброго и очищающего в нем не было. Иконы были просто красками с позолотой.
Евгений начал читать молитву, но быстро запутался в словах. 'Я болен', - прошептал он, глядя в фальшивые, нарисованные глаза Богородицы. Никогда прежде религия не казалась ему таким обманом, как сейчас. Какой смысл о чем-то молиться, каяться, просить о спасении? Никто не спустится с небес, не протянет руку помощи. Даже не подаст знака. Потому что никого нет! 'Есть только я!' - в этом он уже убедился.
Спустя две недели Евгений побывал в гостях у Ани. Ее квартира была все тем же уютным островком, который февральская буря обошла стороной. Впрочем, кое-что все же переменилось.
– А где горничная?
– спросил Евгений, снимая свою старую, теперь уже единственную шинель.
– Мила?
– весело улыбнулась Аня.
– А все, она теперь 'товарищ'! Хочет служить делу, а не людям!
О том, что Мила теперь служит делу, наглядно свидетельствовала гора грязной посуды на кухне.
Зайдя в гостиную, Евгений понял, что ничего от прежней воздушной беспечности здесь уже не осталось.