В Замоскворечье на ПолянкеСтоял домишко в три окна,Принадлежал тот дом мещанкеМатрене Карповне тогда.Жила без горя и печали,Особу эту в тех краяхЗа сваху ловкую считалиЕе в купеческих домах.Но эта мнимая сестрица,Весьма преклонных лет девица,Прекрасной своднею была,В ее быту цвели дела:Иной купчихе, бабе сдобной,Живущей с мужем-стариком,Устроит Карповна удобноСвиданье с юным голубком.Иль по какой другой причине —Муж от жены начнет гулять,Та затоскует по мужчине,Велит к ней Карповну позвать.Узнав купчиха сваху эту,Она все сделала тайком,Вдова отправила каретуИ ждет к себе Матрену в дом.Вошедши, сводня, помолившись,На образ истово крестясь,Купчихе низко поклонившись,И так промолвила, садясь:— Зачем просила, дорогая?Иль до меня нужда какая?Извэль, хоть душу заложу,А для тебя уж угожу!Не надо ль, женишка спроворю,Не будет в этом мне труда,Могу помочь твоему горюНа этот раз и навсегда.Жить в одиночестве зачахнешь,И жизнь-то будет не мила;Жених — красавец! Просто ахнешь,Я для тебя уж припасла.— Спасибо, Карловна, на слове,Что входишь ты в мою печаль,Жених твой хоть и наготове,Но я сойдусь ли с ним едва ль.Матрена табачку нюхнулаИ, помолчав минуты две,О чем-то тяжело вздохнулаИ тихо говорит вдове:— Трудненько, милая, трудненькоТебе по вкусу подыскать,Но обожди еще маленько,Я постараюсь отыскать.Есть у меня здесь на приметеЖених-красавец, ей-же-ей!Не отыскать на целом свете,Ручаюсь жизнью я своей.Я, грешница, сама таилаЛюбовь ту пылкую к нему,Но я ему всегда постыла,Не знаю — в чем и почему.Собою видный, благородный!Тебе, красавице, под стать,Телосложением дородный,Отец Прохватий его звать.Да вот беда — чтоб сгинуть ей!С женой поссорился своей,Сидит все время он в шинке,Один опорок на ноге.Вдова в молчании внимала,Потупив взор, лишь чуть краснея,И сладость брака предвкушала,Что для нее всего милее.Не в силах побороть волненья,Она к Матрене подошлаИ со слезами умиленьяЕе в объятья приняла.— Матрена! сваха дорогая!Будь для меня ты мать родная!Его же завтра ты найди.Я пригожуся впереди.Дам денег, сколько ты захочешь,Сама об этом похлопочешь,Одеть его ты постарайсяИ вместе с ним ко мне являйся.— Исполню просьбу непременно,К нему я завтра же пойду,Своим словам я неизменна,Одену, франтом приведу.Тринадцать красненьких бумажекВдова дает ей, не жалея,И просит, чтобы без затяжекДоставить завтра же скорее.Любезно с вдовушкой прощаясь,Матрена скрылася за дверь;И вот купчиха уж теперь,В мечтах любовных утопая,Вся пылкой страстию сгорая,Во ожидании гостей.
III
Отец
Прохватий был суровыйМужчина лет так сорока,Высокий, плотный и здоровый,Он пил запоем иногда.С тех пор, как пьянству предавался,Он с той поры любви не знал,Да и немало поскитался,Судьбу свою все проклинал.Настало утро дня другого,Купчиха с нетерпеньем ждетВ гостиной гостя дорогого,Но время медленно идет.Пред вечером она пахучейПомывшись розовой водой,Парик надев на всякий случай,Теперь красавица собой.Но вот звонок. Она вздрогнула,Прошло еще минуты две,И вдруг является к вдовеЖеланный гость. Она взглянула:Солидный с виду господин,Склонясь пред ней, стоит он МарсомИ говорит пропившим басом:— Отец Прохватий, дворянин!Он вид имел молодцеватый,Причесан тщательно, подбрит,Одет в сюртук щеголеватый,Не пьян, сивухой не разит.— Весьма… при-я-тно… я так много…Про вас… слыхала…—И вдоваВся в упоительном томленьиЛепечет с радостью слова.— Да-с!.. Это точно… Уверяю,Что я природный дворянин.Расстрига, дьякон-неудачник,Полгода, как живу один.Влюбившись по уши, купчихаБолтала, что сказать могла,А сводня, вмиг прокравшись тихо,За дверью встала у окна.В желанном смысле продолжая,Усевшись рядышком, болтать,Вдова, мечтая, в неге тая,Была готова целовать.В груди ее так сердце билось,Не в силах снесть любовных мук;Она сказать ему решилась:— Вы расстегните свой сюртук.Купчиха в сильном упоеньиЕго так крепко обнялаИ уж без всяких замедленийВ покои гостя повела.
ЭПИЛОГ
И, безмятежна и тиха,Над спящим мраком ночь витала,И только страстная вдоваВ покоях гостя услаждала.
СКАЗАНИЕ
О ПРЕОБРАЖЕНСКОЙ СТОРОНЕ
Издавна край ПреображенскийСлывет ебливой стороной,Там много есть породы женской,Но только целки ни одной.Они везде хоть ныне сталиДовольно редки, и в МосквеВ кругу значительных едва лиОсталось только целки две.И девы скромной, непорочнойЕдва ль найдешь ты в той глуши,Там все раскольники нарочноЕбут для спасенья души.И тех не любят, проклинают,Кто целомудренно живет,Лишь тех святыми почитают,Кто по три раза в день ебет.Там нет блядей таких эфирных —В салонах, шляпках не найдешь,Но вместо их ты встретишь жирныхВ коротких шубах толстых рож.А пизды, пизды там какие,В Москве таких уж не найдешь,Большие, жирные, густые,Хоть как еби, не проебешь!А против цен уже столичных,Дешевле втрое там цена:Две пары чаю от фабричныхИль в кабаке полштоф вина!Страна ебливых староверов,Блядей раскольничьих притон,Я буду близ твоих пределовЗа еблю праведным почтен!Издавна всех блядей жилищеИ пизд раскольничьих приют,Там их находится кладбище,Где все раскольники ебут.Его известный защищитель,Илья, их нынешний святой,Великий целок был любительИ ебарь в задницу лихой.Почуяв смерти приближенье,Он всех созвал перед собойИ, за пизду держась рукой,Такое дал им наставленье:«Травы проклятой не курите,Стригите маковки, друзья,Как можно более ебите —И святы будете, как я!И вы, читалочки, держитеВсегда в опрятности пизду,Но если в жопу еть дадите,То век промучитесь в аду!Вы мой усопший хуй обмойтеВ святом Хапиловском пруде,А грешный труп вы мой заройтеВ святой кладбищенской земле».Илья умолк, затем скончался,А хуй его стоял, как рог…Илья хоть умер, но держалсяЕще за пиздин хохолок.Тут все раскольники взрыдалиИ у святого своегоТо хуй, то гашник целовалиИ перьеблись после того.Когда усопший хуй обмылиВ святом Хапиловском пруде,Часовню там соорудилиИ в ней повесили муде.Теперь ебливые купчихиВ обитель ходят на моленьяОт шанкеров и невстанихиПросить Илью об исцеленье.От одного прикосновеньяК святому гашнику ИльиТам получают исцеленьеБолящи пизды и хуй.Он всех болезней исцелительИ лечит весь ебливый род,Им только держится обительВсегда ебущихся сирот.
ПИСЬМО К СЕСТРЕ
Ты представь себе, сестрица!Вся дрожа, как голубица!Перед коршуном лихим,Я стояла перед ним.Ночь давно уж наступила,В спальне тьма и тишина,Лишь лампадочка светилаПеред образом одна.Виктор вдруг переменился,Стал как будто сам не свой:Запер двери, воротился,Сбросил фрак свой с плеч долой,Подбежал и, задыхаясь,С меня кофточку сорвал;Я вскричала, вырываясь,Он не слушал — раздевал;И, бесстыдно обнажаяМои плечи, шею, грудь,Целовал меня, сжимаяКрепко так, что не вздохнуть.Наконец, обвив руками,На кровать меня поднял;«Полежим немного, Аня», —Весь дрожа, он прошептал.А потом он так нескромноПринялся со мной играть,Что и вымолвить позорно:Стал рубашку задирать,И при этом он легонькоНа меня, сестрица, легИ старался мне тихонькоЧто-то всунуть между ног.Я боролась, защищаласьИ за что-то хвать рукой —Под рукою оказалосьЧто-то твердое, друг мой!Что-то твердое, большое,И притом как бы живое,Словно вырос между ногДлинный толстый корешок.Виктор, все меня сжимая,Мне покоя не давал,Мои ляжки раздвигая,Корешок меж ног совал.Вся вспотела я, томиласьИ, с себя не в силах сбить,Со слезами я взмолилась,Стала Виктора просить,Чтобы так не обращался,Чтобы вспомнил он о том,Как беречь меня он клялся,Еще бывши женихом.Но, моленьям не внимая,Виктор мучить продолжал,Больше, глубже задвигая,Весь вспотевши, он дрожал.Вдруг как будто что преткнулосьУ меня;вскричала яИ от боли содрогнулась,Виктор крепче сжал меня;Корешок его в тот мигТочно в сердце мне проник.Что потом было, не знаю,Не могу тебе сказать,Мне казалось, начинаюЯ как будто умирать.После странной этой сценыЯ очнулась, как от сна;Во мне словно перемена,Сердце билось, как волна.На сорочке кровь алела,А та дырка между ногСтала шире и болела,Где забит был корешок.Я, припомнивши все дело,(Любопытство не порок)Допытаться захотела,Куда делся корешок?Виктор спал. К нему украдкойПод сорочку я рукой,Отвернула… Глядь, а гадкийКорешок висит другой.На него я посмотрела,Он свернулся грустно так,Под моей рукой несмелойПодвернулся, как червяк.Похудел, ослаб немногоИ нисколько не пугал,Я его пожала нежно —Он холодный, мягкий стал.Ко мне смелость воротилась,Уж не страшен был мне зверь,Наказать его решиласьХорошенько я теперь;И взяла его рукою,Начала его трепать,То сгибать его дугою,То вытягивать, щипать.Вдруг он сразу шевельнулся,Под рукою пополнел,Покраснел и весь надулся,Стал горячий, отвердел.Тут мой Виктор пробудился,Не успела я моргнуть,Как на мне он очутился,Придавив мне сильно грудь.И под сердце мне ужасныйКорешок он свой вонзил,Целовал при этом страстно,Вынул — снова засадил;Сверху двигал, вниз совалИ вздыхал он, и стонал,То наружу вынимал,То поглубже задвигал,То, прижав к себе рукамиВсю меня, что было сил,Как винтом, между ногамиКорешком своим сверлил.Я как птичка трепетала,Но, не в силах уж кричать,Я покорная давалаСебя мучить и терзать.Ах, сестрица, как я рада,Что покорною была:За покорность мне в наградуРадость вскорости пришла.Я от этого терзаньяСтала что-то ощущать,Начала терять сознанье,Стала словно засыпать.А потом пришло мгновенье…Ах, сестрица, милый друг!Я такое наслажденьеТут почувствовала вдруг,Что сказать тебе нет силыИ пером не описать;Я до страсти полюбилаТак томиться и страдать.За ночь раза три, бывает,И четыре, даже пять,Милый Виктор заставляетМеня сладко трепетать.Спать ложимся — первым деломОн начнет со мной играть,Любоваться моим телом,Целовать и щекотать.То возьмет меня за ножку,То по груди проведет.В это время понемножкуКорешок его растет;А как вырос, я уж знаю,Как мне лучше поступить:Ляжки шире раздвигаю,Чтоб поглубже запустить…Через час-другой, проснувшись,Посмотрю — мой Виктор спит.Корешок его согнувшисьОбессилевший лежит.Я его поглажу нежно,Стану дергать и щипать,Он от этого мятежноПоднимается опять.Милый Виктор мой проснется,Поцелует между ног;Глубоко в меня забьетсяЕго чудный корешок.На заре, когда так спится,Виктор спать мне не дает,Мне приходится томиться,Пока солнышко взойдет.Ах, как это симпатично!В это время корешокПоднимается отличноИ становится, как рог.Я спросонок задыхаюсьИ сперва начну роптать,А потом, как разыграюсь,Стану мужу помогать:И руками и ногамиВкруг него я обовьюсь,С грудью грудь, уста с устами,То прижмусь, то отожмусь.И, сгорая от томленьяС милым Виктором моим,Раза три от наслажденьяЗамираю я под ним.Иногда и днем случится:Виктор двери на крючок,На диван со мной ложитсяИ вставляет корешок.А вчера, представь, сестрица,Говорит мне мой супруг:.«Ты читать ведь мастерица,Почитай-ка мне, мой друг».Затворившись в кабинете,Мы уселись на диван.Прочитала я в газетеО восстании славянИ о том, какие мукиИм приходится принять,Когда их башибузукиНа кол думают сажать.«Это, верно, очень больно?»Мне на ум пришло спросить.Рассмеялся муж невольноИ задумал пошутить.«Надувает нас газета, —Отвечает мне супруг. —Что совсем не больно это,Докажу тебе, мой друг.Я не турок и, покаюсь,Дружбы с ними не веду,Но на кол, я уж ручаюсь,И тебя я посажу».Обхватил меня рукамиИ на стул пересадил,Вздернул платье и рукоюПод сиденье подхватил,Приподнял меня, поправилСебе что-то, а потомПоднял платье и заставилНа колени сесть верхом.Я присела, и случилось,Что все вышло по его:На колу я очутиласьУ супруга своего.Это было так занятно,Что нет сил пересказать.Ах, как было мне приятноНа нем прыгать и скакать.Сам же Виктор, усмехаясьСвоей шутке, весь дрожалИ с коленей, наслаждаясь,Меня долго не снимал.«Подожди, мой друг Аннета,Спать пора нам не пришла,Порезвимся до рассвета,Милая моя душа!Не уйдет от нас подушка,И успеем мы поспать,А теперь не худо, душка,Нам в лошадки поиграть».«Как в лошадки? Вот прекрасно!Мы не дети»,—я в ответ.Тут меня он обнял страстноИ промолвил: «Верно, нет,Мы не дети, моя милка.Но представь же наконец.Будешь ты моя кобылка,Я же буду жеребец».Покатилась я со смеху,Он мне шепчет: «Согласись,А руками для успехуО кроватку обопрись…»Я нагнулась. Он рукамиМеня крепко обхватилИ мне тут же меж ногамиКорешок свой засадил.Вновь в блаженстве я купаласьС ним в позиция такой,Все плотнее прижималась,Позабывши про покой.Я большое испыталаУдовольствие опять,Всю подушку искусалаИ упала на кровать.Здесь письмо свое кончаю,Тебе счастья я желаю,Выйти замуж и тогдаБыть довольною всегда.
ОТЕЦ ПАИСИЙ
В престольный град, в Синод священныйОт паствы из села смиреннойСтарухи жалобу прислалиИ в ней о том они писали:«Наш поп Паисий, мы не рады,Все время святость нарушает —Когда к нему приходят бабы,Он их елдою утешает.К примеру, девка, или блядь,Или солдатка, иль вдовицаПридет к нему исповедать,То с ней такое приключится:Он крест святой кладет понижеИ заставляет целовать,А сам подходит сзади ближеИ начинает их ебать.Тем самым святость нарушаетИ нас от веры отлучает,И нам-де нет святой услады,Уж мы ходить туда не рады».Заволновался весь Синод.Сам патриарх, воздевши длани,Вскричал: «Судить, созвать народ!Средь нас не место этой дряни!»Суд скорый тут же состоялся,Народ честной туда собрался…И не одной вдове, девицеС утра давали тут водицы.Решили дружно всем СинодомИ огласили пред народом:«Отцу за неуемный блудУсечь ебливый длинный уд.Но, милосердие блюдя,Оставить в целости мудя,Для испускания мочиОставить хуя пол свечи.Казнь ту назавтра совершить,При сем молитву сотворить»А чтоб Паисий не сбежал,За ним сам ктитор наблюдалСтарух ругают: «Вот паскуды!У вас засохли все посуды,Давно пора вам умирать,А вы — беднягу убивать».Всю ночь не спали на селеПаисий, ктитор — на челеМорщинок ряд его алел —Он друга своего жалел.Однако плаху изготовил,Секиру остро наточилИ, честно семь вершков отмеря,Позвал для казни ката-зверя.И вот Паисий перед плахойС поднятой до лица рубахой,А уд, не ведая беды,Восстал, увидев баб ряды.Сверкнув, секира опустилась…С елдой же вот что приключилось.Она от страха вся осела —Секира мимо пролетела.Но поп Паисий испугалсяИ от удара топораОн с места лобного сорвался,Бежать пустился со двора.Три дня его искали всюду.Через три дня нашли в лесу,Где он на пне сидел и удуПсалмы святые пел в бреду.Год целый поп в смущеньи был,Каких молебнов ни служил,Но в исповеди час не смогЗасунуть корешок меж ног.Его все грешницы жалелиИ помогали, как умели,Заправить снова так и сякЕго ослабнувший елдак.Жизнь сократила эта плахаОтцу Паисию. Зачах.Хотя и прежнего размахаДостиг он в этаких делах.Теперь как прежде он блудилИ не одну уж насадил.,.Но все ж и для него, чтецы,Пришла пора отдать концы.На печку слег к концу от мира,В углу повесил образок.И так прием вел пастве милой,Пока черт в ад не уволок.Он умер смертию смешною:Упершись хуем в потолокИ костенеющей рукоюДержа пизду за хохолок.Табак проклятый не курите,Не пейте, братие, вина,А только девушек ебите —Святыми будете, как я.
ОРЛОВ И ЕКАТЕРИНА
В блестящий век ЕкатериныНа все парады и балыСлетались пышно и картинноЕкатеринины орлы.И хоть интрижек и историйОрлы плели густую сеть,Из всех орлов — Орлов ГригорийЛишь мог значение иметь.Оставим о рейтузах сказки,Мол, будто хуй в них выпирал.Я расскажу вам без при краски,Как Гриша милости сыскал.Увидев как-то на парадеОрлова Гришу в первый раз,Екатерина сердцем блядиПришла в мучительный экстаз.Еще бы, Гриша рослый, крупный…И жемчуга его зубов,И пламя взоров неотступноНапоминают про любовь.Вот
вам причина, по которой,Его увидев раз иль два,Екатерина к мысли скоройС ним о сближении пришла.Изрядно вечером напившисьС друзьями в шумном кабаке,Храпел Григорий, развалившись,Полураздетый, в парике.Но растолкал его успешноК нему прибывший вестовой:— Мон шер, простите, вам депешаОт государыни самой.— Депеша? Мне? — вскочил Григорий,Пакет вскрывает вгорячах.По строчкам взгляд летает скорый,И ужас вдруг застыл в очах.— Пропал, пропал… Теперь уж знаю,Погибло все… О мой Творец!Меня немедля вызываютК императрице во дворец.Вчера дебош я с мордобоем,Насколько помнится, создал,И выручили меня с боемВсе те же несколько солдат.Теперь зовут меня к ответуКонец карьере! Я погиб!Иван, закладывай карету!Парик мне пудрою посыпь!..А вот, друзья, что дальше было:Подъехал Гриша ко дворцу,Идет по лестнице уныло,Готовый к страшному концу.Поднявшись, стражу встретил он.Начальник стражи: — Ваш пароль?— Кувшин! — Он был предупрежден— За мною следовать изволь.«Зачем ведут меня — не знаю,И вызван на какой предмет?О Боже! Я изнемогаю…Придется, знать, держать ответ»И вдруг портьера распахнулась,И он Ее увидел вдруг.Она Орлову улыбнулась:— Орлов? Ну здравствуйте, мой друг!Гвардеец мигом на колениПред государыней упал:— По высочайшему веленью,Царица, к вам я прискакал.Казнить иль миловать велите!Пред вами ваш слуга и раб…Она лакеям: — Уходите!Потом ему: — Да, я могла бТебя нещадно наказать,Но я совсем не так злорадна.Мне хочется тебя ласкать —Так ласка мне твоя приятна!Дай руку и иди за мноюИ не изволь, мой друг, робеть,Коль хочешь ты своей женоюМеня на эту ночь иметь.Он ощутил вдруг трепетанье,Блеск глаз ее, огонь ланит…Язык его прилип к гортани,Невнятно Гриша говорит:— Ваше Величество, не смеюПоверить я своим ушам!К престолу преданность имею!За вас и жизнь и честь отдам!Она смеется, увлекаетЕго с собою в будуарИ быстро мантию сменяетНа белый пышный пеньюар.Царица, будучи кокоткой,Прекрасно знала к сердцу ход.К алькову царственной походкойОна его, смеясь, ведет.Вот он с царицей у альковаСтоит, подавлен, потрясен,Не ждал он случая такого,Уж не с похмелья ль этот сон?Она ж, полна любовной мукиИ лихорадочно дыша,Ему расстегивает брюки…В нем еле теплится душа.— Снимите, черт возьми, лосины!Ну что стоишь ты, словно пень?! —Орлов дрожит, как лист осины,Совсем безрукий, как тюлень.Хоть наш герой и полон страху,Сильнее страха юный пыл.Спустила Катя с плеч рубаху —И в изумленьи он застыл…И молодое тело, плечи,Ее упругий пышный бюст,Меж ног кудрявый ее кустСразили Гришу, как картечью.Исчезнул страх. Застежки, пряжкиОстервенело Гриша рветИ ослепительные ляжкиГолодным взором так и жретЗвук поцелуев оглашаетЕе роскошный будуар.Орлов елдак свой вынимает,В груди горит желанья жар.Его царица упреждаетИ, неясной ручкой хуй держа,Раздвинув ноги, направляетЕго в свою пизду, дрожа.И, навевая страсти чарыМоей возлюбленной чете,У изголовья милой парыАмур кружился в высоте.Амур, Амур! Немой свидетельНеописуемых картин,Скажи, не ты ли сцены этиНам навеваешь? — Ты один!У всех племен, у всех народовЛюбви поэзия одна,И для красавцев и уродовОна понятна и родна.Перед Амуром нет различий,Ни этикета, ни приличий,Чинов и рангов — все равны!Есть только юбка и штаны!Однако к делу! ПродолжаюОписывать событий ход.Зачем я, впрочем, называюСобытьем этот эпизод?— Ой, ой! — Она под ним завыла. —Поглубже, миленький, вот так!Целуй меня! Ах, что за силаТвой изумительный елдак! ,Ну что молчишь? Скажи хоть слово!— Да я не знаю, что сказать.— Я разрешаю сквернословить.— Сиповка, блядь, ебена мать!— Ну что ты, Гриша, это грубо!Нельзя же так, хоть я и блядь…А все же как с тобою любо!Как ты умеешь поебать!..Тут, разъярившись, словно лев,Набравшись храбрости и силы,Григорий крикнул, осмелев:— А встань-ка раком, мать России!Любови служит хмель опорой.Найдя вино в шкапу за шторой,Орлов бутылку мигом вскрылИ половину осушил.И, выпив залпом полбутылки.Орлов, неистов, пьян и груб,Парик поправил на затылкеИ вновь вонзил в царицу зуб.Облапив царственную жопу,Ебется, не жалея сил,Плюет теперь на всю ЕвропуТакую милость заслужил.Подобно злому эфиопу,Рыча, как зверь, как ягуар,Ебет ее он через жопу,Да так, что с Кати валит пар.Теперь Орлов в пылу азартаБез просьбы Кати, как дикарь,Отборного, лихого матаПред нею выложил словарь:— Поддай сильней, курвята, шлюха!Крути мандою поживей!Смотри-ка, родинка, как муха,Уселась на пизде твоей!Ага, вошла во вкус, блядища!Ебешься, как ебена мать.Ну и глубокая пиздища!Никак до матки не достать.Орлов не знал, что Кате сладко,Что он ей очень угодил,Что длинный хуй, измяв всю матку,Чуть не до сердца доходил.Орлов ебет, ебет на славу.О жопу брякают муде.Ебет налево и направо,Да так, что все горит в пизде!— Ой, милый, глубже и больнее! —Катюша просит впопыхах,С минутой каждой пламенея,Паря, как птица в облаках. —Что там ты делаешь со мною?.. —Она любила смаковать:Во время каждой ебли новойСебя словами развлекать.— Что делаю? Ебу, понятно, —Орлов сердито пробурчал.— Чего, чего? Скажи-ка внятно!.— Ебу-у-у, — как бык он промычал«Ебу, ебу» — какое слово!Как музыкально и красно!Ебанье страстное ОрловаС Катюшей длится уж давно.Но вот она заегозилаПод ним, как дикая коза,Метнулась, вздрогнула, завыла,При этом пернув три раза.Орлов хоть был не армянином,Но все ж при этом пердежеЗадумал хуй, торчащий клином,Засунуть в жопу госпоже.Хуй был с головкою тупою,Напоминающей дюшес.Ну как с залупою такоюОн к ней бы в задницу залез?Там впору лишь залезть мизинцу…Другая вышла бы игра,Когда бы на хуй вазелинцу…Ведь растяжима же дыра!Он вопрошает Катерину:— Кать, не найдется ль вазелину?Хочу тебя я в жопу еть…— Ах, вазелин! Он, кстати, есть.Достала банку с вазелином,Залупу смазала сама:— Григорий, суй, да вполовину,Иначе я сойду с ума.— Катюша, ты трусливей зайца… —Вдруг крик всю спальню огласил:— Ой, умираю! — Он по яйцаЕй с наслажденьем засадил.Она рванулась с мелкой дрожью,И в то же время хуй струейСтрельнул, помазанницу БожьюВсю перепачкав малафьей.— Хочу сосать! — Она сказалаИ вмиг легла под Гришу ниц,Платочком хуй перевязалаДля безопаски у яиц,Чтоб не засунул хуй свой в горлоИ связок ей не повредил.Как давеча дыханье сперло,Когда он в жопу засадил!Она раскрыла ротик милый;Изящен был его разрез,И хуй разбухший, тупорылыйС трудом меж губками пролез.Она сосет, облившись потом,Орлов кричит: — Сейчас конец! —Она в ответ: — Хочу с проглотом!Кончай, не бойся, молодец!Он стал как в лихорадке биться,Глаза под лоб он закатил .И полный рот императрицеВ одну секунду напустил.Та связок чуть не повредила.Едва от страсти не сгорев,Всю малафейку проглотила,Платочком губы утерев.Орлов уж сыт. Она — нисколько.— Ты что — в кусты? Ан, нет, шалишь!Еще ебать меня изволь-ка,Пока не удовлетворишь!— Эге, однако дело скверно.Попал я, парень, в переплет*Не я ее — она, наверно,Меня до смерти заебет…Дроча и с помощью минетаОна бодрить его взялась.Орлов был молод — штука этаЧерез минуту поднялась.А за окном оркестр играет,Солдаты выстроились в ряд,И уж Потемкин принимаетКакой-то смотр или парад.— Мне нужно быть бы на параде,Себя на миг хоть показать…Как трудно мне, царице-бляди,И власть и страсть в одно связать!И снова на спину ложитсяИ поднимает ноги ввысь…Да, Гриша и императрицаУж не на шутку разъеблись.Скрипит кровать, трещит перина.А на плацу шагает рать:— О, славься днесь, Екатерина!О, славься ты, ебена мать!
ПРОВ ФОМИЧ
1
Пров Фомич был парень видный,Средних лет, весьма солидный,Остроумен и речист,Только на хуй был нечист.Он не брезговал интрижкойНи с кухаркой, ни с модисткойИ немало светских дамПрижимал к своим мудям.Хуй имел он прездоровый,С шляпкой глянцевой, багровой.Одним словом, его кляпБыл совсем по вкусу баб.Еб с отменным он искусством,С расстановкой, с толком, с чувствомИ, как дамский кавалер,На свой собственный манер.Он сперва пизду погладит,А потом свой хуй наладит,Нежно вставит, извинясь,И ебет, не торопясь.«Пров Фомич! Что за мужчина!С ним не ебля, а малина», —Так решили дамы хоромЗа интимным разговором.И попал наш с этих порПров Фомич в большой фавор.
2
Раз в осенний вечер длинныйПров Фомич в своей гостиной,Взяв стаканчик коньяку,Сел поближе к огоньку.Ароматный дым сигары«Фин шампань», хороший, старый,Отвлекли его мечтыОт житейской суеты.Вдруг выходит из прихожей,С неумытой, пьяной рожей,Прова Фомича лакей,Старикашка Патрикей.— Что тебе, хуй старый, надо? —Молвил Пров Фомич с досадой.Почесав свое яйцо,Тот ответил: — Письмецо.Отослав в пизду лакея,Старикашку Патрикея,И, загнув «ебена мать!»,Начал Пров письмо читать.«Душка Пров, — письмо гласило, —Без тебя я вся уныла.Две недели не ебласьИ вконец вся извелась.Укатил тиран мой Павел,А свой хуй мне не оставил.Мне ж без хуя невтерпеж —Приезжай, так поебешь!Если ж ты меня обманешь,К своей Тане не заглянешь,То, ей-богу, не совру,Дам я кучеру Петру!»Прочитав письмо до точки,Пров Фомич без проволочкиВстал и крикнул: — Патрикей!Одеваться мне скорей!Пров Фомич принарядился,Вымыл хуй, лицо, побрилсяИ, свернув усы в кольцо,Бодро вышел на крыльцо— Ей, ебена мать, возница!Крикнул он, и колесница,Загремев по мостовой,Унесла его стрелой.
3
Ей вы, сонные тетери,Открывайте Прову двериПрову двери отворилиИ туда его пустилиОн у ней. Она в кроватиЖаждет ебли и объятий.Вся раздета догола,Обольстительно мила.Ножки свесила с постели,И на белом ее телеМежду двух прелестных ногОбольстительный пушок.Пров Фомич разоблачился,Под бочок к ней подвалился,Начал к делу приступатьИ живот ей щекотать.Вот уж он пизду погладил,А потом свой хуй наладил,Вдруг, о ужас, его кляпОпустился и ослаб.От такого приключенияБедный ебарь, с огорчения,Глядя на хуй, возопил:«И ты, Брут, мне изменил!»Видя хуй его лежащим,Таня молвит, чуть не плача:— Что с тобой, мой милый Пров,Али хуем нездоров?А потом рукою нежнойНачала она прилежноЕго гладить и ласкать,Чтобы как-нибудь поднять.Но, увы, хуй был как тряпка,Побледнела его шляпка,Весь он сморщился, обмяк,Словом — дрянь, а не елдак.К ебле чувствуя охоту,Таня до седьмого потуБилась с хуем Фомича,Его гладя и дроча.Целый час она потела,Но елда, как плеть, висела,Наконец бабенку злоНа любовника взяло.Мигом Танечка вскочила,Свой ночной горшок схватила,Полон ссак, и сгорячаОкатила Фомича.— Вот тебе, блудец негодный!Помни, с дамой благороднойНе ложися на кровать,Коль не хочет хуй вставать.Уходи, безмудый мерин,Ты противен мне и скверен,Иди: к матери в пиэду,Я получше хуй найду.Если б я стыда не зналаЯ б тебя не так ругала;Убирайся, сукин сын,Гниломудый дворянин!Пров, бедняга мой, очнулся,Весь в моче, сопя, встряхнулся:«Вот, несолоно хлебал», —И скорей домой удрал.
4
На квартире в Малой Бронной,С обстановкою бон-тонной,Проживает с давних порДоктор Шванц, гипнотизер.Все болезни организмаТайной силой гипнотизма,Погрузив больного в сон,Исцелял чудесно он.Так лечил сей чародейСлабость хуя и мудей,Что бывал здоров в минутуСамый злостный пациент.Доктор Шванц в два-три момента,Погружал в сон пациентаИ внушал больному так,Что стоял его елдак.Шванц женат был. Его женка,Миловидная бабенка,-Весела, как мотылек,Но слаба на передок.Пров у Шванца был друг дома.Многим роль эта знакома:Посещал их часто, ну…И, конечно, еб жену.Знал ли Шванц об их скоблежкеИ о том, что носит рожки?Я могу сказать в ответ:«Может — да, а может — нет».Пров Фомич в своем недугеВспомнил о враче и другеИ не больше, как чрез час,Был со Шванцем с глаз на глаз.— Что у вас? — спросил тот тихо.— Ах! Мой милый, невставиха.Кляп хоть вовсе отрубайИ собакам отдавай.Прову кресло Шванц подвинул,Сморщил лоб и брови сдвинул,Почесал в раздумьи носИ так начал свой допрос:— Не дрочили ли вы в детствеИль, быть может, в малолетстве,Спавши с нянькой молодой,Познакомились с пиздой?Был ли ваш отец покойный,Может, пьяница запойный?Мне признайтесь — врач что поп, —Не любитель ли вы жоп?Пров Фомич засуетился,Заклялся и забожился:Пусть свидетельствует Бог,Что он жоп терпеть не мог.Коли он на жопу глянет,У него и хуй не встанет.— Ну-с, отлично, бесподобно,А теперь ваш член подробноМы рассмотрим. — И вот ПровВынул хуй свой из штанов.Доктор Шванц вздохнул и смолкнул,Кляп его зачем-то щелкнулИ промолвил наконец:— А ведь хуй-то ваш подлец!Ну да мы его поправим,Живо на ноги поставим.Поглядите через час,Он штаны порвет у вас.Шванц вперил свой взор в больного,Тот не вымолвил ни слова,Клюнул носом, осовел,Раз зевнул и захрапел.
5
Снится сон больному чудный,Будто в зале многолюднойОчутился как-то он,И его со всех сторонОкружают образины,Но не дамы, не мужчины.Гладки лица, без усов,Нет ни глаз и нет носов.Пара толстых глупых щекИ дыра как бы у жоп.Пров напряг свое вниманье,Разглядел их очертаньеИ почувствовал озноб:Он один средь сотни жоп!Увидали жопы ПроваИ, как гостя дорогого,Окружив со всех сторон,Отдали ему поклон.А потом толпою шумной,Будто в радости безумной,Норовили за хуй дернуть,В рот ему старались пернуть.Они под нос ему срали,Ловко с припердом скакали,Испуская вонь и смрад,Одним словом — сущий ад.Жутко сделалося Прову,И от шуму, гаму, реву,Пациент что было силВскрикнул и глаза открыл.А над ним, с улыбкой злою,Шванц склонялся и рукоюТер виски больному он,Чтоб прервать тяжелый сон.— Поздравляю вас, мой милый, —Молвил доктор, — с новой силойВстанет хуй на радость вамИ в утеху милых дам.Так он молвил, весь сияя,К двери Прова провожая.Сам он думал: «Жопоеб!Чтоб ты мать твою уеб!»