Шрифт:
Мы все рождаемся сумасшедшими. Кое-кто им остается…»
(Эстрагон – герой пьесы «В ожидании Годо» Сэмюэла Беккета)
Пролог
Его ад начался ещё десять лет назад. Невинный и добрый мальчик смутно помнил, как попал в этот дом для беспризорников, но каждую ночь будто по наваждению вспоминал серый дождливый день, когда вошедшая вместе с полицией женщина сообщила:
– Твои родители погибли, малыш. Тебе придётся поехать с нами.
Эти
Иногда Кирилл даже забывал, что продолжает жить. Когда просыпался по утрам, долго присматривался к новой тесной комнате, пока все три соседа крепко спали. Он разглядывал старые деревянные полки с книгами и провисшие кровати, принюхивался к запаху подгорелой каши, что доносился из столовой.
Он пытался поверить в жизнь, но всегда останавливал себя на мысли, что так он сходит с ума, и лучше бы верить в то, что он просто гость в этом страшном сне, и скоро обязательно откроет глаза.
Погружённый в себя и извечные размышления о несправедливости, мальчик совершенно забыл про еду, а предательский желудок даже и не пытался напомнить о жизненно важном процессе. Его организм отлично настроился на один лад с мозгом, где водились тёмные, иногда даже страшные мысли закончить жалкую попытку соревноваться со своей жизнью.
Никто не знал об этих мыслях, ведь некому было доверять то, что таится в глубине маленького забытого мира. И даже строгая, и на первый взгляд участливая директриса никогда не спрашивала о таких незначительных деталях, как детские переживания. И несмотря на достойный уход и воспитание, ради которых Анна Петровна ранним утром подняла Кирилла с постели, ей, как и другим воспитателям, было наплевать на его капризы. Ведь он такой не один. В этом старом интернате слишком много бедных душ, за которыми никогда не придут.
– Учти, я проверю, паршивец такой! – пригрозила Анна Петровна, стукнув полной тарелкой макарон о покрытый белой краской стол. – Ещё раз услышу, что ты не ешь ничего, и пеняй на себя! Следующую ночь проведёшь на крыльце. Может тогда начнёшь ценить еду, что для тебя готовят.
Кирилл неохотно взял в руку вилку и поднял светло карие глаза, посмотрев пряма в раздраженное лицо темноволосой женщины.
С его спокойствием сейчас мог посоревноваться даже винни-пух. Парнишка благополучно выдержал тяжёлый взгляд директрисы и начал ковырять макароны с сыром, пока воспитательница не издала тяжёлый вздох и не отправилась по своим делам.
Из шума столовой можно было вытянуть много информации об этом месте, если бы Кириллу было до них дело. Ему бы просто раствориться в воздухе и исчезнуть, как растаявшая снежинка, или упорхнуть мелкой пылью, что ветер разносит по двору. А ещё лучше прямо сейчас стать ничем. Просто отключиться, как сломанный фонарь и больше ничего не чувствовать. Потому что ощущать сплошную волну тоски, и ничего кроме неё было уже невыносимо. Он уже давно задумывался о том, что всё может закончиться намного быстрее, если он наконец решится.
– Опять злишь нашу
грымзу? – спросил Макс Савин, сидящий вместе с приятелями – старшеклассниками задницей на столе. Бунтарь из 9-Б был в этом месте вроде местного главаря, которого почему-то все боялись. Но возможно, в силу своего состояния, Кирилл безразлично смотрел на парня и его приятелей. – Ты похоже бесстрашный.Кирилл продолжал молча ковырять еду, не обращая внимания на ухмылки взвинченных отчего-то парней, что обступили Макса.
– Ты бы поел, а то скоро просвечиваться будешь, как тетрадный лист. – посоветовал Макс, опираясь на стол Кирила, и нависая прямо над ним. Его друзья ещё больше разжигались, начиная громко хихикать. – Думаешь им всем лучше, чем тебе? – он обвёл взглядом детей, сидящих за столами. – Они стараются жить, как могут. Так что и тебе стоит приложить немного усилий.
Рука Кирилла замерла с вилкой в руках. Будь он нормальным человеком, он бы бесспорно отреагировал на такое заявление, и кинул тарелку на пол или даже в лицо наглеца. Но шевелиться или говорить парню хотелось даже меньше, чем есть. Так что он просто уставился на лежащий перед глазами нож.
Макс оторвал руки от стола и выпрямился.
– Почему молчишь? – спросил Макс, удивляясь безразличию этого тихони. Ещё никто рядом с ним не вёл себя таким наглым образом. Все либо дрожали, либо нападали, но никогда не игнорировали. Это раздражало.
– Эй, ты оглох? – запротестовал один из приятелей Макса, ударив ногой по стулу Кирилла.
Когда это не вызвало у парня ни единой эмоции, друг посмотрел на Максима, раздражённо сведя брови. – Вот говнюк!
Дима двинулся к парнишке, но Макс остановил его, приложив ладонь к груди.
– Ты что больной? – обратился Макс к тихоне, и Кир отчего-то поднял голову.
Макс нахмурился, стараясь всмотреться в бледное лицо мальчишки. Ровные, некогда нежные черты лица были прикрыты мрачной маской. Ничем не примечательный мальчик, казалось, был наполнен всеобщей болью этого места.
Максу захотелось подойти и вытрясти всю эту дурость, чтобы понял – все здесь чувствуют это, а кто-то даже кое-что похуже, но жизнь продолжает идти вперёд.
Когда Кирилл держал перед ним усталый взгляд, желание каких-либо действий испарилось. В мутных карих глазах виднелась вселенская пустота. Ребёнок, который даже после потери семьи должен хоть немного надеяться на лучшее, будто потух, как фитиль в опустевшей керосиновой лампе.
Ещё ничего прежде так не пугало Макса.
– Да что ты пристал к этому хлюпику! – воскликнул Дима, разорвав зрительный контакт Макса с опустевшими глазами, напротив, затем подошёл к мальчишке, что сжимал дрожащую вилку и попытался выудить из него хоть слово.
– Ты язык проглотил? Тебе задали вопрос!
– Да он, наверное, псих! – подхватил Рома, который до этого момента тихо наблюдал за происходящим. – По мамочке до сих пор страдает. Эй! – он ударил ботинком по той же железной ножке. – Отвечай, придурок!
– Заткнись. – сказал Макс, почувствовав дух беспредела. Он знал, как иногда чешется душонка по ситуациям, в которых страдает очередной слабак. Просто так, ради веселья.
Рома уже на пару с Димой направлялись к мальчишке кривой возмущённой и до неприличия наглой походкой. Он разглядел злобные ухмылки на их лицах.