Чтение онлайн

— Enough, you will tell me about yourself at the next lesson. I am in a hurry now. Good bye. [8]

В этот день занятия заканчивались недавно введенной в их роте верховой ездой. Пожалуй, это был единственный урок, от которого в училище никогда не отлынивали. С лошадьми встречались дважды в неделю. Один раз утром, когда наступала очередь идти на конюшню и почистить своих любимцев. Другой раз после обеда, когда совершалась верховая поездка за город. Но это произойдет несколько позже после первоначального знакомства. Сейчас пока их обучали основным правилам верховой езды и действиям в конном строю. Занятия проводил капитан Лялин — молодцеватый офицер с тонкими усиками

и зачесанными вперед висками, что придавало ему некоторое сходство с Лермонтовым. Да и весь он был изящен: белые продолговатые кисти рук, тонкая талия, подчеркнутая гарнизонным портным, ослепительные сапоги с прямыми, не собиравшимися по тогдашней моде голенищами и терпкий запах совершенно особого одеколона. Его аристократический вид и замашки странным образом уживались с крепкими словами, которыми он пользовался при общении с лошадьми. Иногда ему случалось наказывать их за строптивость ударом сверкающего сапога под брюхо, но чаще всего они повиновались одной только ругани и, услышав капитанский голос, боязливо прижимали уши. Зато если Лялин хвалил какую-нибудь лошадку и трепал ее по холке, она радостно вертела головой и норовила ткнуться губами в капитанское плечо.

— Н-но, не балуй, твою… — говорил Лялин, а лошадка кокетливо фыркала и скалила желтые зубы.

Суворовцы недоумевали: они ли не баловали своих лошадей, — и прижимались к их бархатным губам, и шептали ласковые слова, и угощали припрятанным сахаром, но те не выказывали и доли подобной привязанности. Хрумкает сахар в своем стойле, а сама косится на ворота, где появился капитан, — не подойдет ли, не наградит ли привычным хлопком или крепким словом.

Генерал Клименко, часто навещавший в конюшне свою черную красавицу Аргентину, как-то пожурил Лялина за лексикон.

— Ничего не поделаешь, — объяснил тот, — лошади пожилые, войну прошли и других слов не знают. Наверное, слышат и вспоминают минувшие дни… Стоять, зараза!

Кто-то из суворовцев пытался подражать ему, но получил строгий нагоняй. Да и лошади обижались, ибо в конюшне признавалась только капитанская ругань. Кстати, в строю они отличались хорошими манерами и никаких лишних слов, кроме команды, не требовали. Но уж коли крикнет Лялин: «Вольт налево, марш!» или «Перемена направления по головному!», будут выполнять эти команды, как бы ни дергал поводья юный седок.

Конечно, начинающие кавалеристы старались подражать Лялину, если не в большом, то хотя бы в малом. И когда расседлывали лошадей после занятий, медленно уносили седла и плотнее прижимали потники, чтобы пропитаться терпким духом лялинского одеколона. Женя посмотрел на оживленные лица своих товарищей и уточнил: «Пойдем после обеда?» У него была опасность не только лишиться удовольствия, но и потерять своего красавца Вихря, которого мог захватить кто-нибудь другой. Те же опасения беспокоили, наверное, и Алишера, но законы дружбы оказались выше. «Periculum in mora [9] », — сказал он и решительно направился в ту часть корпуса, где располагалось командование училища.

Женя уже забыл, когда бывал здесь, и с особой осторожностью ступал по ковровой дорожке, вдыхая неведомый запах ароматного табака и тонких духов.

— Пойдем лучше к начпо, — предложил Алишер, — он мужик справедливый.

Женя не спорил, с начальником политотдела ему встречаться не приходилось, но было известно, что у него больше всех орденов и среди них есть совсем диковинные, иностранные, что для

той поры являлось лучшей рекомендацией.

Алишер постучался, и они вошли. Сидевший за столом начальника Гусек поднял удивленные глаза и, проворно вскочив, побежал к ним с протянутой рукой.

— Здравствуйте, герои! Правильно, что сами пришли, правильно, — радостно заговорил он. — Человеку свойственно ошибаться, но лишь глупец упорствует в ошибке. Кто сказал? Цицерон… Марк Тулий… Мне только что позвонили, что винтовочку вашу нашли в пожарном ящике для песка. Место, конечно, ненадежное, тут вы по неопытности допустили промашку, хотя в остальном действовали инициативно и с большой выдумкой…

Женя смотрел на оживленного Гуська и тоскливо думал о том, как быстро распространяется этот нелепый слух о краже мелкашки. Пожалуй, зря они отказались от верховой езды.

— Не брали мы никакой винтовки, — сказал он с плохо скрытым раздражением, — зачем она нам нужна?

— Я тоже вначале удивился, — всплеснул руками Гусек и с задумчивой значительностью стал ходить по большому кабинету. Он, по-видимому, остался здесь для дежурства и испытывал от такой прогулки обостренное удовольствие временщика. — Удивился, а потом вспомнил свою юность. И мы тогда были боевыми ребятами — бегали в Испанию воевать с фашистами. «Я хату покинул, пошел воевать, чтоб землю крестьянам в Гренаде отдать». Вот какой был у нас задор. А в войну и говорить нечего — метрики подчищали, года прибавляли, чтобы на фронт поскорее попасть. Бывало, и оружие доставали, но это между нами, конечно. Так что ваш патриотический настрой мне понятен.

Друзья недоуменно переглянулись, они пока не понимали, куда клонит Гусек. А тот в молчании сделал еще одну ходку по кабинету, как бы припоминая эпизоды своей задорной юности, и продолжил:

— Я бы тоже пошел бить американских империалистов, дважды подавал рапорт, чтобы послали добровольцем в Корею, но не пустили. Сказали, что нужен здесь. Нужен так нужен. Мы бойцы партии и должны быть там, где нужны. У вас, конечно, такой ответственности пока нет. Эх, романтики! На что рассчитывали, куда бежали?

«Что за бред? — думал Женя, все более возмущаясь. — Сначала оружие, теперь побег за границу, завтра и того пуще, произведут в шпионы». Алишер почувствовал его внутренний протест и попытался осадить, дергая за гимнастерку. Наконец Ветров не выдержал и резко сказал:

— Не брали мы оружия и никуда не собирались бежать.

Гусек оборвал восторженную речь и по-будничному спросил:

— Зачем же тогда лезли в каптерку?

Наконец-то прозвучал вопрос по существу, и Женя стал с горячностью рассказывать о том, что произошло вчера. Гусек изображал внимание, но было видно, что к рассказу относится с большим недоверием, а когда услышал про операцию с ботинками, перебил:

— И вы пришли сюда с таким признанием? Прежде нужно было бы подумать, на чью мельницу льете воду и в какое болото вас тянет. Государству нужны честные деньги, а не те, что даст спекуляция украденными ботинками. Объективно ваши действия направлены на компрометацию комсомольского почина и срыв подписной кампании. Хорошо, что вместо начальника политотдела здесь оказался я, тот дал бы строгую большевистскую оценку вашему непродуманному заявлению.

Женя несколько растерялся и неуверенно сказал:

— Мы пришли в поисках справедливости. Старшина Сердюк избил суворовца и должен быть наказан, а с винтовкой он сам все устроил.

— В это трудно поверить и вряд ли можно доказать, — убежденно заговорил Гусек, — и не в том, собственно, суть. Что такое справедливость? Вы уже взрослые люди, комсомольцы, и должны изживать обывательские представления. Чистой справедливости не существует, это понятие классовое. Революция, высший акт справедливости, может, с точки зрения тех же эксплуататоров, показаться и не справедливой, так? Значит, для нас справедливость — это то, что полезно общему делу, согласны? Вот и рассмотрим случившееся под таким углом.