Чтение онлайн

– Чего все ждут? – спросила Фани, хотя и догадывалась, какой будет ответ.

– Казни, – равнодушно ответил продавец.

– Кого казнят?

– Одного монашка и двух красных.

– Что они сделали?

– Пытались бежать к красным.

Лоточник вытащил жирными пальцами ломтик картофеля и стал тупо его жевать. Фани продолжила свой путь, но с улицы, по которой она хотела пойти, ее вернули солдаты.

– Сеньора!.. – учтиво вмешалась полнотелая женщина. – Улица блокирована. По ней повезут осужденных.

– Разве?… – беспомощно сказала Фани. – Но я не хочу смотреть на казнь.

– О, почему? – удивленно спросила женщина.

Фани посмотрела на нее с отвращением. Это была грубая, простоватая, раскормленная женщина, вероятно служанка из богатого дома. Ее черные, близко

поставленные глаза горели животным любопытством. Женщине не терпелось поговорить, но, встретив враждебный взгляд Фани, она поспешила на площадь в надежде занять местечко получше, откуда все будет видно. Толпа росла и гудела все громче. Подходили новые группы зевак, ребятни, солдат и офицеров, вооруженных добровольцев и полицейских из гражданской гвардии. Все оживленно комментировали провал наступления красных, не зная, что уже началось новое, и с угрозой посматривали на оборванцев. Прилично одетые немолодые господа с роялистскими значками препирались с простолюдинами из-за лучшего места на тротуаре или на какой-нибудь лестнице. Другие с завистью смотрели на счастливчиков, уже примостившихся на окнах, балконах и крышах. Каждый хотел лучше видеть казнь, не упустить ничего из предстоящего зрелища. Одни, казалось, испытывали неловкость, смешанную с острым возбуждением, другие смеялись и громко разговаривали, точно пришли на бой быков. Можно было подумать, что всех привела сюда ненависть к осужденным, но, в сущности, никто не испытывал к ним ненависти, большинство даже не знало, за что они осуждены. Толпа стекалась на площадь потому, что была охвачена заразительным безумием – хотела видеть кровь, хотела видеть, как убивают людей. Только рабочие, копавшие окопы, не были затронуты этим безумием; разогнув спины, они стояли молча, потому что скопление народа мешало им работать.

Фани поняла, что ей не уйти с площади. Толпа сгрудилась, и никто не хотел трогаться с занятых мест. Попытка группы фалангистов в форме проложить себе дорогу к площади потерпела неудачу, не помогли и угрозы. Даже улица, по которой должны были провезти осужденных, была так запружена, что солдаты, как ни ругались, не сумели рассеять толпу и вынуждены были ей уступить. Фани отошла к переносному барьеру с металлической сеткой, приготовленному на тот случай, если бы понадобилось перекрыть улицу, и очутилась, таким образом, рядом с рабочими, которые с горечью наблюдали за толпой. Один из них посторонился, освободив ей место, чтобы она не поскользнулась и не упала в окоп. Фани заметила, что он пристально смотрит на металлический британский значок на отвороте ее жакета. Его лицо и еще не огрубевшие руки подсказали ей, что это человек умственного труда. Она подошла к нему и спросила тихо:

– Как мне выбраться с этой проклятой площади?

– Выбраться невозможно. Все выходы забиты толпой.

– Часто здесь устраивают такие зрелища?

– Почти каждую неделю.

– Hombre!.. A вы кто?

– Я республиканец… Учитель из Саморы.

Фани замолчала. Грубо раздвигая толпу, мимо них прошел красивый статный фалангист, вооруженный автоматом. Он полез на барьер, чтобы лучше видеть.

– Не разговаривайте со мной, – прошептал учитель. – Не то будете иметь неприятности с этими!

Он кивком показал на фалангиста.

Фани еще раз попробовала протиснуться сквозь толпу, но безуспешно. Откуда-то нахлынула целая рота добровольцев – арагонских крестьян и окончательно забила площадь. Господи, как противно все это!.. Над толпой разносился запах пота и оливкового масла. Солнце пекло немилосердно и как будто сжигало ей мозг. Она едва держалась на ногах. Вне себя от злости она ударила кулаком в широкую спину здоровенного капитана гражданской гвардии, стоявшего перед ней. Капитан флегматично повел головой, как сонный бык.

– Подвиньтесь, ради бога… Дайте мне пройти!

– Mujer!.. [64] – свирепо рявкнул капитан.

Но толстая шея не давала ему обернуться и посмотреть, кто его ударил.

– Капитан Сигуэня!.. – сказал кто-то. – Дайте сеньоре пройти!

Уразумев, что у него за спиной стоит сеньора, капитан Сигуэня безжалостно сдавил локтями ребра нескольких

своих сограждан низшего ранга и сам немного посторонился.

– Это вы меня ударили, сеньора? – спросил он почтительно-шутливым тоном. Его острый глаз тотчас заметил британский значок Фани.

– Простите, я вас вовсе не ударила… Я толкнула вас нечаянно! – испуганно стала оправдываться Фани.

– Пожалуйста, не беспокойтесь!

– Вы можете вывести меня отсюда? – спросила она.

Капитан Сигуэня сделал вид, что не слышит. Ему не хотелось терять хорошее место.

– Вы иностранка, сеньора? – с любопытством спросил хлипкий старикашка в котелке и белом жилете.

– Да, – сказала Фани.

– Тогда останьтесь посмотреть казнь. Вы, наверное, не видели казней в Испании… Это интереснее, чем бой быков!.. – И старикашка залился громким, нервным, истерическим смехом.

– Вы замолчите, дон Педро? – мрачно спросил капитан Сигуэня.

Смех старикашки тотчас оборвался, а капитан Сигуэня обвел окружающих внушительным взглядом. Нервный смех и неуместная ирония дона Педро, этого мелкого дворянчика и демократа, постоянно раздражали верноподданническое чувство капитана, где бы они ни столкнулись, в кофейне или на улице.

Капитан Сигуэня все же показал себя галантным кавалером и, приведя в движение свой огромный корпус, подобно мощному танку двинулся через толпу, невозмутимо расталкивая бедных сограждан и вежливо огибая тех, кто был рангом повыше. Под предлогом, что он прокладывает путь сеньоре («Это иностранка, – объяснял он, – дайте нам пройти»), он довел ее до самого кордона, оцепившего место казни.

– Hombre!.. – воскликнула Фани. – Неужели вы не поняли, что я хочу уйти отсюда!.. Я не желаю смотреть на казнь!

– Разве?… – с притворной наивностью спросил капитан Сигуэня. – Но вы должны были сказать мне об этом раньше! Отсюда уж никак не выбраться.

– Прошу вас, сеньор!.. Уведите меня отсюда! – произнесла она в отчаянии.

Но ее слова потонули в общем шуме – внезапно вся площадь пришла в движение и загудела. Сквозь толпу, по коридору, очищенному солдатами, открытый грузовик вез осужденных к лобному месту. Жадные до зрелища люди вытягивали шеи, поднимались на цыпочки. Каждый хотел видеть осужденных, пристальней всмотреться в их лица и ощутить животную радость оттого, что он не на их месте. Всеобщее возбуждение овладело толпой. Те, кто стоял сзади, старались протолкаться и оттеснить передних; то тут, то там вспыхивала перебранка. Два маленьких чистеньких кюре возмущенно рвались в первый ряд, откуда их вытеснила компания арагонских добровольцев. Тихие и скромные в других обстоятельствах, сейчас они были одержимы бесстыдным любопытством. Спор был таким ожесточенным, что капитану Сигуоия пришлось вмешаться.

– Сеньоры! – обратился он к добровольцам. – Имейте уважение к отцам!

Но арагонские господа ни за что на свете не хотели тронуться со своих мест, и священникам пришлось, сняв шляпы, просунуть свои стриженые головы между плечами узурпаторов.

Тем временем грузовик с осужденными медленно приближался к месту казни. До сих пор толпа, скованная жгучим любопытством, молчала, но тут она вдруг вспомнила о ненависти, которую должна была к ним испытывать.

– Смерть коммунистам!.. – крикнул фалангист с перевязанной рукой.

Он уже испытал на себе мрачный гнев литейщиков Бильбао и в этот день вышел из больницы, специально чтобы присутствовать на казни.

Его голос был сигналом к буре фанатических выкриков.

– Muerte a los rojos!.. Muerte a los rojos!.. [65] – закричали приверженцы дона Луиса де Ковадонги.

– Сукины дети!.. – ревели арагонцы.

– Антихристы! – вопили богомольные испанки, которые каждое утро, закутавшись в черные вуали, ходили на литургию.

– Мерзавцы!..