Осознание
Шрифт:
– Люди будут влюбляться.
– сказала тихо Настя.
– Да.
– Кивнул я.
– Люди будут влюбляться. Будут ради любви делать глупости.
– Но не все?
– спросила она, смотря на меня.
– Ну, наверное, есть те, кто обладает железной волей. Они не поддаются на действие гормонов, феррамонов… или чего там еще. Но я таких не видел в своей жизни. И я сам не такой.
Она странно посмотрела на меня и, словно разглядывая какие-то черты, ранее не замеченные, открыв дверцу, сказала на прощанье:
– Ну, пока? Целоваться не будем на прощанье.
– Мы засмеялись и она договорила: - Заглядывай ко мне после работы. Мне так этот клуб… вот здесь уже. А с тобой интересно. Пока.
Она закрыла дверцу и я включил дальний свет, освещая ей улицу. Отойдя метров на двадцать, она повернулась и, идя спиной вперед, несколько
Я был в диком шоке, когда, войдя домой узнал, что уже половина пятого утра. Быстро время пролетело. И мне стало страшно за Настю. Что ей сейчас придется пережить от ее парня. Я настолько был напуган за нее, что думал одеться и поехать к ее дому, может, если что, понадобится мое вмешательство. Просто поговорить с ним, что ничего у нас с ней не было. Интересно, он бы поверил в это? Я бы нет. Я верю в простую дружбу между девушками и парнями. Но как-то не вязалась она с тем чувством, которое я испытывал к Насте. Это было не желание обладать ей. Это было простое тихое счастье, если она была рядом просто. Такое спокойствие наступало в душе. Меня уже не волновало ничего, когда она была со мной в машине. Ни разрушенная планета, ни изувеченные континенты, ни города могильники, ни бедствующие вокруг люди не всплывали в моей памяти, когда я был с ней. Усыпая, я был вынужден признать, что влюблен. И это всего после трех встреч. Двух вечеров. С мыслью, что так не бывает, я уснул.
Я был серой полевой мышью и бежал по своей тропе меж колышущихся высоких стеблей хлеба. Шум, стоявший у меня над головой, оглушал и притуплял мои чувства. Только запахи еще были мне доступны, но не слух. Я не очень боялся. Высокие колосья защитят меня от летучих хищников, а от наземных я ускользну в траве и как обычно замру, пока не минует опасность.
Самое опасное место, это была опушка леса. Расстояние от посевов до леса было незначительным, метров десять, но их еще надо было проскочить. А там под корнями моя нора.
Когда сквозь стебли я уже увидел открытое пространство, я снизил скорость и совсем остановился, прячась за сорняками. Я нюхал воздух и всматривался в темный лес. Не сверкнут ли где глаза. Сверкание, это сразу опасность. Только у опасности светятся во тьме глаза. Я долго просидел, выжидая не начнется ли движение какое-либо. Хищники не железные, они могут долго в засаде сидеть, но не вечно. Даже если мою тропку заметили, высиживать ради меня всю ночь они не будут. Выждав, как мне показалось, достаточно времени, я рывком с места, выбрасывая задними лапками комочки сырой от росы земли, ринулся к лесу. Я был быстр. Не многие бы уследили за моим движением. Скорее я бы слился для них в серую молнию, струящуюся по земле.
Я уже видел корни, под которыми был мой дом. Где меня ждала подружка с моими детьми. Шестеро. Шестеро будущих родственников, которые будут меня узнавать и признавать старшим. Шестеро, чьи дети тоже будут признавать меня за своего и не прогонят из своей норы, когда придет беда и надо будет укрыться от хищника. Дом был так рядом, когда мои бока пронзила страшная боль и всего меня буквально вкатало в землю. Следующая боль пронзила мне шею и я чувствовал, как рвутся с хрустом мои сухожилья, выбираемые из нее. Последнее, что я мог сделать для тех шестерых, это закричать им о своей боли. Я никогда не узнал, услышали они меня или нет. Мою шею буквально перекусил страшный клюв совы и под хруст собственных позвонков я умер.
В понедельник с утра станция трансляции была с утра опробована, а в обед я уже был арестован. Меня поместили в одиночной камере городской тюрьмы. Ничего мне, конечно, никто не объяснял. До ночи меня никто не беспокоил. Когда за окном стемнело, двери камеры с лязгом открылись и ко мне внесли стул, и следом за солдатом вошел глядящий в штатском, но явно в высоком чине.
– Здравствуй Артем.
– сказал мне незнакомец, присаживаясь.
– Разговор у нас будет недолгим. Я оставлю тебе ручку и бумагу, и ты сам все подробно распишешь, кто руководил установкой трансляционной башни, какая была в этом твоя роль и, почему вовремя не доложил. Все понятно? Эти три вопроса постарайся изложить
Он протянул мне стопку чистых листов и ручку. Я замер перед ним с этим в руках и не знал что сказать.
– Ах, да. Тебе тут не на чем писать будет. Пошли, за стол дежурного сядешь.
Он поднялся и вышел из камеры. Я последовал за ним. Дежурный офицер на этаже за решеткой поднялся, уступая мне свое место, и я сел, задумавшись о чем и как писать. Глядящий отдал распоряжение, чтобы меня, как закончу, отправили бы спать в камеру, а утром не поднимали и койку не закрывали. Офицер кивнул, поняв какое ко мне отношение, и все время пока я писал, ни разу не побеспокоил меня. Я закончил только через час. Оставил ручку и исписанные листы офицеру, а сам пошел в камеру. Меня заперли, конечно, но как-то так с ленцой, словно не было в этом никакой необходимости.
Я не спал. Я лежал и думал чего мне больше бояться. Того, чего я опасался до того как ко мне пришел глядящий, то есть обвинения во всех грехах, включая предательство родины в виде создания транслятора для передачи за границу секретных данных. Или вот такого странного отношения ко мне. Я впервые осознал, как близко нахожусь если не к смерти, то к очень долгим каторжным работам. Я уже прощался со своей прошлой жизнью. Я прощался с машиной. С моими уютными комнатками. С Василием - моим единственным другом. С Натальей и Олегом, которых теперь-то точно не увижу никогда. Где бы они ни были. И самое горькое мое прощание было с Настей. Я буквально видел ее перед глазами. Как она испугается, узнав о моем аресте. Как будет думать о своем спасении. Как ее будут вызывать на допросы. А она будет дотошным уродам следователям доказывать, что мы даже любовниками не были. Я представлял ее слезы и мои кулаки сжимались до хруста. До боли. Я не знаю, как я победил свое перенапряжение. Наверное слезы, что потекли из моих глаз дали разрядку нервам. Я вдруг резко успокоился. И в моей голове крутилась только одна мысль. Только бы Насте хватило сил все отрицать. Тех, кто не ломается и верят сами в свою правоту отпускают. Она ничего не знала. Она не имела со мной никаких дел. Ей надо просто не поддастся на уговоры и вообще ни в чем не сознаваться из того, что ей предложат. Даже в малом. Согласится на малое выдуманное зло… и следователь доведет дело и против нее.
Вот так я и лежал. Мысли, путанные, отрывочные, не хотели выстраиваться. И я совершенно не мог думать о себе. Я не представлял, как завтра буду говорить со следователем.
Утром, часов в одиннадцать меня покормили холодной кашей и холодным чаем без сахара. Когда я поел, меня повели в следственный корпус. Я был удивлен тому, что комната, в которую меня ввели, была забита офицерами, гражданскими, и что в ней стоял такой кумар папиросный, что в пору было бросать курить. А зачем? Подышал и норма.
– Заходи Артем.
– сказал мне знакомый голос, я с ужасом узнал в говорившем Василия.
– Вон стул у стены. Сиди, мы тут думу думаем. Понадобишься спросим. Я сел и конечно сразу же понадобился.
– Что у тебя тут написано.
– сказал вчерашний офицер.
– Какого хрена вообще все это затевалось? Ты что сам думаешь?
Больше всего меня подмывало сказать «А что вам ответил начальник завода?», но я естественно так не сказал, а просто повторил вчерашнее письмо, и добавил от себя:
– Начальник-то в принципе был прав. В городе нет ни одного транслятора. Идея как таковая была грамотной. Пустить музыку на волнах… дать людям именно в городе слушать хоть что-то. Старые записи. Да и сами подумайте, ну хорошо сейчас войны нет. Но нужна же нам система глобального оповещения. Да даже ерунду пустить за пятнадцать минут до комендантского часа, уведомить об этом, и сколько пьяных дураков передумают идти за очередной бутылкой к соседям.
– Я говорил спокойно, мягко, совершенно не волнуясь. Точнее, зажав свои нервы так, что они забыли, что такое волнение. Я ведь говорил даже не о том, что было в моем признании, а от себя, а потому нужно было следить не только за тем что говоришь но и как: - Идея с транслятором несомненно правильная идея. Поверьте, я по себе знаю, что когда наступают зимние вечера с керосинкой, такие глупости в голову лезут. А будь у меня приемник, всяко было бы полегче.