Чтение онлайн

Но результат превзошёл самые смелые ожидания. Снотворное оказало на грызунов парадоксальное действие: у них начался неудержимый понос, и они загадили полкухни, а спать удалились на свои явочные квартиры. Как я ни прислушивался, храпа ниоткуда не доносилось. Надо было искать иные методы.

Не мудрствуя лукаво, я достал из загашника все наличествовавшие мышеловки, числом пять, и снарядил их рядком посреди кухни на манер декабристских виселиц. Я начал политику репрессий. Террористических актов я не боялся: диктатор и оппозиция различались, как-никак, своими весовыми категориями. Конечно, я слышал, что крысы могут при случае загрызть человека, но о мышах в этом плане история умалчивает.

Первые три дня животные

благополучно опустошали машины подавления, избегая назначенной кары, но на четвёртый день в двух мышеловках лежали отрубленные хвосты, а в третьей — хладное тело очень маленькой мыши. Всё это выглядело весьма печально, а ко всему прочему, сопротивление получило своих героев и мучеников.

Я предал останки водному погребению в унитазе и специальным указом отменил в государстве смертную казнь.

Следовало попробовать несмертельные виды оружия, и, поскольку Гаммельнского крысолова в окрестностях не наблюдалось, да и не нужна была иностранная интервенция для решения внутренних проблем, я купил липкой бумаги для мух и обклеил пол вокруг возвращённой мисочки с сухарями. В пять рядов. Ну, вы понимаете ход моей мысли.

Но и этот план провалился. Наутро вся бумага была истоптана чёрными следами маленьких лап, было и несколько отпечатков задов с хвостами, но сами мыши не имели места быть. Ну, хотя бы ушли с чистыми лапами.

Я с трудом отодрал бумагу с полу и взял тайм-аут. Ночами я мрачно лежал в Диктаторской, измышляя разные изощрённые штуки, а оппозиция бесчинствовала в кухне, гремя вилками и ложками в стаканчике, и требовательно топала под дверью. Бездействие власти всегда вызывает брожение в обществе, выливающееся в беспорядки и демонстрации.

Наконец, на третью ночь решение было найдено. Все кружки, какие нашлись в доме, я поставил на пол кверху дном, а краешки их подпёр монетками на ребре — старыми рублями, но не теми, которые огромные, а которые медные. Под каждую кружку я положил бесконечно заманчивые сухарики, шкурки от сосисок и корки от сыра. И со спокойной душой лёг спать.

Утром, закурив трубку, я обошёл дозором свои владения. Почти все кружки попадали с монеток, под пятью из них слышалось возмущённое сопение, а из-под одной торчал печальный молчаливый хвост. Машина подавления заработала!

Я аккуратно, подводя картонку под кружку, перенёс содержимое всех кружек в трёхлитровую банку с прогорклым горохом и восторжествовал. Теперь там сидели шесть мышей, две отчаянно подпрыгивали, пытаясь выбраться, остальные молча буравили меня через стекло ненавидящим взглядом старых подпольщиков.

— У нас многопартийная система, — сказал я им с восточным акцентом, попыхивая трубкой, — одна партия у власти, остальные — в тюрьме.

Мыши молчали.

Следующей ночью попались ещё четверо, потом — двое, но двое же и сбежали из банки. Памятуя побег Петра Кропоткина из Шлиссельбурга, я не удивился, но вспомнил, что нельзя держать политзаключённых в столичных тюрьмах, и тем же утром банка с оппозицией была отправлена в Сибирскую ссылку — высыпана в помойку у дома. Следующим утром туда же отправились два давешних беглеца, вновь попавших под кружки. При плохо поставленной боевой работе подпольщики не склонны учиться на ошибках и проваливаются на одном и том же.

Целую неделю после этого ловушки оставались пустыми, но кто-то исправно питался приманкой. Видимо, это был последний оппозиционер, потому что опустошались лишь одна-две кружки, не более.

Я оставил лишь одну кружку, оперев её на новый полтинник — колбасная шкурка исчезла и из-под неё. Не сработали также и десять, и пять копеек, причём под кружку с пятаком революционер провокационно нагадил.

Оставался последний выход, и если бы он не имел успеха, пришлось бы в корне менять тактику. Я поставил кружку на копейку, а сам лёг в комнате читать. Позорное сочинение называлось

«Вероятностный Человек» и претендовало быть научной фантастикой. Конечно, не пристало Диктатору Мира читать такое, но чего не сделаешь в борьбе со сном! Всё-таки к утру я задремал, и мне снились мыши, ползущие вверх по мусоропроводу и скапливающиеся в ожидании под дверью. С суровыми мрачными лицами. Я проснулся в холодном поту от тихого звонкого удара на кухне. Словно кружка упала с монетки. Семь утра.

Не веря счастью, я босиком вбежал в кухню, поджимая пальцы на холодном полу. Откатившаяся монетка лежала посреди пола. Под кружкой было тихо. Я постучал пальцем по донышку и услышал неразборчивую грязную ругань в ответ.

Горячий крепкий чай (с сахаром) и яичница с ветчиной (из трёх яиц) — что ещё надо Диктатору для первого завтрака в покорённой и умиротворённой стране? Медленно и с наслаждением я трапезничал, обдумывая дальнейшую судьбу последнего оппозиционера. Наконец, решение пришло. Досмаковав чай с ватрушкой, я встал из-за стола и, переложив сигареты из пачки в карман куртки, наколол ножиком в картонной коробочке дыхательных отверстий. Туда и был со всеми предосторожностями помещён бунтарь — на диво маленький мышонок с розовыми пятками и хвостом. Он мужественно вырывался.

Всю дорогу до метро моя душа тихонько пела. Я зашёл в один из продуктовых магазинчиков, что у станции. Сонный народ толпился у прилавков в нерешительности, на него смотрели молоко, хлеб, пиво и столь же сонные продавщицы. Люди мучительно припоминали, кто они, где и зачем.

Открыв пачку, я вытряхнул мышонка на витрину-холодильник за спинами покупателей. Тот, счистив с морды крошки хлеба, окинул округу испепеляющим взглядом чёрных бусинок. Словно некий Лев Троцкий на брегах некой Испании. И шмыгнул в щель меж стеной и витриной.

Уже выходя из магазина, я услышал сдавленный женский вопль — оппозиционер начинал новую карьеру. Я понял, что всегда считал депортацию лучшим из методов политической борьбы.

Однако же, тяжеленько оказалось диктаторствовать. Не лучше ли отставка? И пожизненный пост сенатора? А вот фигу!

1998

За окном было мокро. Гудение машин на окружной сменилось шипением по лужам, мелюзга легковушек медленно обтекала лоснящиеся под дождём фуры, в просторечии «диплодоки». Пробка. Диплодоки тоскливо ревут в тумане. В форточку вливался туберкулёзно тяжёлый воздух, как из холодной бани.

Я в пятый раз устанавливал Windows. Компьютер, глубокомысленно урча, время от времени задавал идиотские вопросы, на которые я терпеливо отвечал. Шло время. Наконец, он сообщил, что всё сделал, и смиренно попросил перезагрузить его. Удовлетворив эту его просьбу, я ещё минуты три наблюдал за дебильными коловращениями, пока он не выкинул весёленький синий плакатик в знак того, что не может найти некий VFAT, без которого ему скучно и работа не клеится. Я добро улыбнулся и, неспешно поднявшись из кресла, попытался скинуть компьютер на пол, но он изо всех сил уцепился резиновыми лапками за край книжной полки и тем спасся. Взяв себя в руки, я поставил увечного на место:

— Что же мне делать с тобой, идиотушка?

Он не ответил. Собственно, я и сам прекрасно знал, что делать. Ещё с вечера я договорился с Иваном Тореевым, что с утречка отвезу ему винчестер для лоботомии и прочего вразумления, и, в общем-то, я уже давно должен был быть в пути, так что вскоре окровавленный и ещё бьющийся хард-диск был упакован в пакет из-под молока и водворён во внутренний карман пальто, а я, уже в шляпе и ботинках, забегал по квартире в поисках сигарет, но всюду попадалась лишь початая пачка Рустова «Честерфилда». В конце концов я, выматерившись, утянул её и бегом выскочил из ненавистного обиталища.