Опус в красном
Шрифт:
Три ветхие душонки. Мне было всё как-то недосуг заниматься ими, да и не в моей это компетенции. Помню только, что страх искалечил их так, что долго не могли решить, по какому ведомству кого направить. В итоге направили всех в приёмник-распределитель - там разберутся, мытари у нас отменные. Но что примечательно - ни у одного из убиенных не было и представления о том, что с ними случится дальше. Ни малейшего. Пустота. Тупая стена страха. А вроде бы люди грамотные, православные, кресты вот носят. И умерли, можно сказать, в ратном подвиге. За казённое добро. Славная смерть. А как умирают их клирики - батюшки, да храмовники? Это ж загляденье просто! И помолятся, и причастятся, и ручки сложат - в полной уверенности в том, что ждут их не иначе как на небесах; не менее, чем архангелы с трубами, а не черти с вилами. Су-е-ве-ри-е. Махровое. Вот и поверяй им потом откровения. Ну да ладно.
"Вот она, наша славная Выгореция!" - заиграло Симеоново сердчишко при виде доброго десятка тесовых крыш с резными наличниками над плотным частоколом, будто бы в точности сошедших с лубочных картинок, обычно изображающих это чуднo, на византийский манер названное старообрядческое поселение, а не бывших их исконным прообразом. Это ли было важно ему, пятками вдруг ощутившему родное тепло, едва выбравшись на простор из по-зимнему коварного бурелома? Шумно распахнулись ворота на кованых завесах, и вот уже в грудь его упёрлись лапы дворовой псины, и жаркий язык прошёлся по студёному лицу.
– Трезор! Будет тебе, вот окаянная скотинка!
– ласково трепля взъерошенную холку собаки, улыбаясь, приговаривал Семён, крестясь и приветствуя издали Выгорецкую братию.
Киновиарх Андрей, директор его, Симеонова, мира, общежитский большак, духовный отец, владыко и генерал местной киновии в едином лице, по своему обыкновению, в этот утренний час пребывал в своей келье и был занят письменным делом. Его род, происходивший из князей Мышецких, восходил аж к Рюриковичам, что, впрочем, вряд ли было известно самому потомку, да и не очень-то и интересовало его. Киновиарх был поглощён. Поглощён полностью, без остатка двумя вещами: собственно, самими вещами - хозяйством, землёй, строительством, торговлей; и -страстью к учёности. Что касается последнего, то он даже предпринял как-то вылазку в стан врага - Киевскую семинарию и отучился в ней не один курс риторике, философии и теологии. Оно и верно чтобы противостоять неприятелю, нужно знать его, что и было блестяще продемонстрировано в "Поморских ответах". Относительно же обрастания материей, директор мира помышлял так: "Что человек? Разумная тварь. Раз так, то и заботиться она должна о душе, но всенепременно сообразуясь с телом. А что нужно телу? Тепло, пропитание, чистота. Вот и сходят поты наши праведные да грубеют руки в повседневной схватке с Марьей Маревной и Кощным царством. Стало быть, мы должны быть сильны и мудры, дабы выстоять вплоть до смертного часа".
Занятные люди эти киновиархи, владыки, правители, царьки и короли всех этих подведомственных мне рас и времён. Как говорится, что в могилу не унесёшь, тем память о себе оставишь. А власть, она завсегда в сласть, будь ты хоть "мудрости многоценное сокровище", "сладковещательная ластовица и немолчные богословские уста", хоть леший. Но киновиарх наш - по всеобщему прозванию - предпочитал быть первым, Семён - вторым, а леших и так пруд пруди - в лесу шагу не ступнуть без их знаков в пути. Умел бы кто разбирать эти знаки, складывать по слогам во всеобщую картину мира. Бабочка не взмахнёт крылом, улитка не пошевелит рожками без сотворения последствий для всего и для тебя лично. Но, раз есть мир, найдётся и его директор, уж будьте покойны. Малый в малом, большой в большом. Кто-нибудь обязательно сочтёт все причитающиеся ему на пути к своей стезе знаки и символы, лукаво разбросанные то там, то сям; хрустнет ли веточка, ёкнет ли сердчишко, дрогнет ли звезда он обязательно прислушается к миру, а, прислушавшись и сделав выбор сообразно услышанному, займёт вакантную должность, причём не где-нибудь, а обязательно где-то за пазухой у и так переполненного подобными соискателями Христа. Не велика беда, что однажды кому-то уже не останется там места. Что ж, тщательнее надо было прислушиваться. Не забудьте также и о судьбе, да и мужество какое-никакое не повредит: не всегда же путь усыпан лепестками роз - валунов и булыжников тут в преизбытке. Так и подвизался Андрей большаком в филиале Господа, и, как струится тот всегда и во всём, в каждый миг обегая и инспектируя своё малейшее творение, тем самым подтверждая и освящая его бытие, так и владыко - неуёмное Выгорецкое сердце, его собственное внутреннее светило, - опекал подотчётный домен быстротечной реальности, участвуя и наставляя братию во всех духовных и хозяйственных делах общежительства.
– Здрав будь, Симеонушко, - приветствовал Андрей запыхавшегося брата, возникшего на пороге большаковской избы.
– И тебе здравия, Андрей Дионисович, - уважительно отвечал Семён, Беда, братик, смертушка у ворот. Трое служивых
в санях на Выге-реке полегли. Разбойнички лиходействуют, черти окаянные.– Эхма, мало ли гибели кругом, на всех крестов не напасёшься... отложив перо, говаривал киновиарх, - Всему свой черёд, да каждому своя доля отмерена.
– Упаси меня Господь от такой доли...
– поспешно перекрестился младшoй.
– Крестись, Симеонушко, крестись. Крестное знамение - оно в любом горе подмога и в деле подспорье, - вставая и подпоясываясь кушаком, продолжал наставлять Андрей, - А доля - это уж кому сколько на небесах отмерено, а там-то уж знают, что кому причитается. Пишется мир, да золотыми буковами, каждый ничтожный помысел духа и продых тела. Да и читается тож. Так и складывается далее без конца и края речь исполинская.
– Стало быть, есть такой закон, по которому велено было проломить черепа этим трём?
– Есть. Таков промысел, заждались душ этих, вестимо. Много ли крови пролилось?
– Изрядно принял снежок. Смердит смертушка, да морозец её побивает!
– Ох, не к добру это, лешак её побери. Ведь не сдастся задаром, мздоимка бесова. Похороны ей да тризну подавай. Что ж, готовь оружию, братец, дадим лукавой укорoт.
– подытожил владыко, уже полностью облачившись и выйдя в сени.
– Дадим, Дионисович, будет она тут у нас шастать без возмездия! подхватил Семён, надев рукавицы и проследовав вслед за братом.
б) Охота на смерть
и изобличение Разгласителя.
Охота на смерть.
Заложена в сани чалая лошадёнка, взяты с собой кирка и уступ. На дворе хмурый Выгорецкий полдень, почти неотличимый от сумерек. Оба Дионисовича понуро восседают в малых санях, влекомых сонным животным по заснеженной околице рукотворной киновии. Стараясь не разрушить тишину, никто из них не решается погонять лошадь, такое ощущение, будто она сама знает место назначения этой карательной экспедиции. Я облекаюсь слухом и незаметно подсаживаюсь к горе-карателям. Тёмные стволы деревьев во всю мочь стараются разнообразить скудный пейзаж, но он обречён и я в этом деле им не помощник. Природа - не моя стезя, хотя и много за что могла б быть благодарной. Как-никак, а прогресс ей свойственен тоже. Андрей молится, и вот уж путь не виден вовсе, заслонённый нечто гораздо более важным и даже как-то более существенным, нежели страх и сосущее под ложечкой неудовольствие. Границы сфер соприкасаются - поначалу как хрустальные шары, издавая нежный звон небьющегося стекла; в дальнейшем - цинически проникают друг в друга, гибко и влажно наслаждаясь обоюдным присутствием. Меня становится всё больше, но упрямый киновиарх никак не желает замечать этого. Не проблема: а для чего же ещё придуманы мембраны, улитки, молоточки и наковаленки? Тщательно укрытый от ветра, а - заодно - и звука, передо мной - вход в его тоннель, странное сочетание раковины и спирали.
О, как шумит вокруг хмельной полуденный мир! Куда уж тут морю с его маниакальным пристрастием к шипящим!
– Помилосердствуй!
– наконец отзывается отзывчивое киновиархово сердце.
Это что? Это уже приятно. Но где вы видели милосердного беса? И я о том же. Я тут для того, чтобы искушать и соблазнять, не так ли? Предупреждал же - с меня всё и началось.
– Чем нынче радуют киновиархи?
– я, как обычно, раскован и развязен, Кушали? Ах, не успели-с? Напрасно.
– Начинается, - глаголет незаходящее Выгорецкое солнце где-то во глубине собственной черепной коробки, - Преследуешь? И которую жизнь? Кому наушничать-то вознамерился?
– Помилуйте-с... Я вроде как и сам не последнее лицо...
– Повысили? Окладом доволен?
– Благодарствуйте... Однако, и вам за сношение с нечистым тоже кое-что причитается, не забыли?
– Как же... С тобой забудешь...
– Уж очень-то вы усердны в молитве, Андрей Дионисович. Слышат ли? Этак молоточком, да по наковаленке!..
– Кому надо - услышат.
– Это уж не извольте беспокоиться, - напропалую ехидничаю я, пожалуйте-с в юдоль печали, милейший.
– Подумать, так я из неё отлучался...
– всё ещё пытается негодовать киновиарший орган-распределитель крови.
– Отлучались-отлучались! Хотя, тут вам не смерть и даже не посмертие, но уже кое-что.
– Тьфу, будь ты неладен! Всё бы тебе лясы точать. Приглашал - так впускай, что застыл как истукан? Что у нас на сегодня в меню?
Понятно? Я же говорил - во фрунт и всё такое мерси-с...
– Милости просимо, - говорю, - итак (№3): пункт первый - томление плоти. Не желаете ли?
– Проси.
Подают плоть.
– Вам как обычно, или чего особенного прикажете? Позабористей? Вы же знаете, постоянным клиентам у нас скидки...