Чтение онлайн

Тереза подходит к мольберту. Большой холст повернут лицевой стороной к стене, тот заброшенный портрет – еще и одеялом накрыт, она сама его повесила. Тереза разворачивает холст и срывает одеяло:

– Добрый вечер, Сеньора.

Тереза садится на пол. Свет из оконца падает прямо на портрет. При таком освещении он гораздо красивее, чем при электрическом.

– Плохо, – говорит Тереза громко сама себе, – слишком грубо. Это слишком грубо.

На портрете женщина с черными волосами, которые волнами падают на темно-вишневые под шалью плечи. Кожа белая, белая с желтизной, охристые тени вокруг кроваво-красного рта. Плотно сомкнутого рта. Глаза карие. В них почти ненависть. А на пол-лица падает пронзительно

резкая тень.

– Похожа на графа Дракулу, жаждущего крови, – ворчит Тереза. – Это совсем не ты, Сеньора, я не думаю, что ты можешь внушать такой страх.

Она отходит от портрета все дальше и дальше, пока не упирается спиной в стену. Потом садится и, прищурившись, внимательно изучает. Сначала высматривает, осталось ли хоть что-то от первоначального замысла, то есть от портрета ее бабушки. Затем – что же картина представляет собой теперь? Когда бабушка вдруг стала кем-то еще, в Терезу словно черт вселился: внушила себе, что внешний облик бабушки не совпадал с ее душой: “Бабушка душой и сердцем была цыганкой, вот и буду рисовать ее цыганкой”. В результате ничего не осталось от бабушки, только сережки, которые она носила. После смерти бабушки эти сережки отдали Терезе, она хранит их в шкатулке на столе мастерской. Интересно, они еще там? Вещи имеют обыкновение исчезать,в сущности, не важно, где они находятся. Главное – знать, что вещь в принципе есть. Может, даже лучше не вспоминать, где именно, раздумывает Тереза.

Золотые сережки.

Надеть их завтра на ужин? Если, конечно, они будут смотреться не слишком вычурно. Ну и хорошо бы надеть что-нибудь подходящее на себя, что-то мягкое, струящееся. Такие фасоны ей идут больше всего, коричневые и красные тона, силуэт слегка приталенный, чтобы не очень уж впритык и не слишком свободно.

А завтра, думает Тереза, завтра я стану совсем его. Боязно, конечно, и как-то стыдно, но я хочу этого, значит, это так и будет. Нужно только дать волю нежности и не испугаться в последнюю минуту. И если у него действительно есть девушка, а он у нее не живет, то, значит, все не так уж серьезно. А если серьезно, то это так или иначе проявится, завтра поглядим. Но я должна попытаться, другого случая не будет, и наплевать мне на все остальное, пусть случится все, чему суждено. Я знаю, что так и будет, я об этом знала еще тогда, когда впервые увидела его.

Эта мысль успокаивает ее. Как обычно. В последние дни она больше чем когда-либо уверена в том, что произойдет дальше.

Тереза вытаскивает три старые диванные подушки, которые лежали в углу на шкафу. Она вздыхает, надо было все-таки поехать в Сольну, во-первых, там остались все ее вещи, а во-вторых, завтра придет Симон и не даст ей поспать. Но эту ночь ей захотелось провести здесь. Давно она не была тут, да и соскучилась по мастерской. Сейчас, когда здесь тишина и покой, такое ощущение, что ты в церкви, в своей собственной. Тереза расстилает одеяло на подушки, снимает с себя джинсы и накрывается пальто. Долго лежит, наблюдая за тенями на потолке и на воде за окном.

– Кто-то лежит на полу!

Сквозь сон Тереза слышит, как открывается дверь, она приподнимается, сердце ее колотится, в комнате темно. В дверях стоит маленькая фигурка, темный силуэт. Это девушка. А сзади нее, в освещенном коридоре, мелькает Симон.

– Симон, – произносит Тереза в полудреме, – не бойся, это я.

– Это Тереза, – говорит Симон быстро. Он проходит мимо девушки в комнату и включает свет. Тереза садится, потирая лицо. Она в некотором смущении. Подушки расползлись в разные стороны, одеяло скрутилось, Тереза сидит на полу, ноги

прикрыты пальто. Сидит и смотрит на Симона и девушку. Она никогда прежде не видела его подружку. Та стоит в дверях, приветливо улыбаясь. У нее черные, коротко остриженные волосы и сияющие глаза. У Симона глаза тоже сияют от счастья.

– Были на вечеринке? – спрашивает Тереза.

– Не знал, что ты здесь спишь, я хотел показать Малин некоторые свои работы, – отвечает Симон. – Это моя подруга, мы вместе снимаем мастерскую, – объясняет он девушке. – Ее зовут Тереза, и я уже давно ее здесь не видел. А это Малин, – сказал Симон, обернувшись к Терезе.

Малин отходит от двери и, улыбнувшись, говорит Симону:

– Но если Тереза здесь спит, может быть, нам лучше уйти?

– Ничего, ничего, – произносит Тереза, – который час?

Взглянув на нее, Малин из вежливости смотрит на свое запястье, но часов там нет. Она окидывает взглядом комнату и даже делает шажок вперед, в надежде найти часы. Снова смотрит на Терезу, та уже улыбается. Малин тоже смеется.

– Я не знаю, который час, – произносит она с легким нажимом. – Мы были на вечеринке.

– А потом я решил доказать Малин, что я гений, и мы пошли сюда, в мастерскую, – добавляет Симон. – Но раз ты здесь, Тереза, мы, конечно, уйдем, не будем мешать тебе спать.

Сказал так, а сам выразительно смотрит на Терезу, чтобы она их не отпустила.

– Ну что вы, – произносит догадливая Тереза, – вам не надо уходить, я уже проснулась.

Она встает и снова сооружает из подушек и одеяла ложе. Но отодвигает его к стене, чтобы не мешать. Потом садится, прислонясь спиной к стене, укрыв ноги своим пальто и приветливо улыбаясь.

– Терезы не было здесь уже несколько месяцев, она тоже не видела, что я за это время сделал. – Он роется в холстах.

– Вы не были… вы уезжали? – спрашивает Малин, явно опять из вежливости.

– Я была в Копенгагене.

– Три дня, – тихо смеется Симон, – а все остальное время проводила эксперимент. Да, Тереза?

Потом его лицо делается серьезным. Симон находит холст, который искал, но держит его в руках так, чтобы девушки ничего пока не увидели.

– Эта готова. Эту можно смотреть. Но она лишь часть триптиха, две другие картины еще в работе. Конечно, неправильно смотреть только на одну часть, важна вся композиция.

Картина небольшая. Серая поверхность. Маленькие чешуйки светло-зеленых оттенков проступают с точной равномерностью. Словно опадающие листья, думает Тереза. Или все, что угодно.

– Здорово, – произносит она.

Симон ставит холст на пол, прислонив к стене:

– Это средняя часть триптиха, но я не собираюсь ничего объяснять, остальные две увидите, когда я закончу. Они будут совсем другими, там будут лица, грубые, омерзительные, совершенно плоские, и у всех одно и то же выражение.

– Такое, – говорит вдруг Малин, указывая на портрет Терезы. Симон переводит взгляд выше.

– Нет, это работа Терезы. Я еще не рисовал эти лица.

Малин сразу поворачивается к Терезе:

– Ой, я не имела в виду ничего плохого… Это очень сильная работа, кто это?

Тереза опустила глаза. Только бы не заметили, насколько она взволнованна… но, когда она поднимает голову, ей не удается скрыть волнение: слова Малин застигли ее врасплох.

– …это не… совсем не готовая работа… лучше бы вы сейчас не смотрели, я не хочу…

– И что же вы скажете об этом? – Это Симон о своей работе.

Малин пятится от картины Симона, долго на нее смотрит. Тереза успевает подняться и натянуть джинсы. Она, будто разглядывая работу Симона, подходит к своему портрету, как бы машинально поворачивает его к стене и продолжает смотреть на картину Симона.