Однажды снова
Шрифт:
— Не смей…
— Не перебивай, красивая. Ты ведь хотела эксклюзив. Назовем это разоблачением, — ухмыляется мужчина, опасно подмигивая.
Сейчас Каменев похож на хищника. Каждое его движение наполнено ленивой грацией, надменной самоуверенностью и абсолютным превосходством. Он говорит, растягивая фразы, делая между ними долгие высокопарные паузы, которые так ненавидит Мила.
— Когда я начал строить свою империю, как любят ее называть твои коллеги, у меня была лишь одна цель — чтобы ты узнала о моем успехе. Чтобы из каждого утюга кричали о том, чего мне удалось добиться. Я спал меньше, чем все остальные, работал
— Что ж, хоть что-то общее в прошлой жизни у нас да было, — вздергивает подбородок Милена.
— Не поверю, что ты ненавидела своего отца. Какие бы гадости он ни творил, ты всегда находила в себе мужество его простить.
— Я ненавидела его ровно в тот момент, когда узнала, что он предложил тебе крупную сумму денег. Но, когда увидела твою подпись в расписке… Все стало на свои места.
— Брось, Мила, — рявкает Каменев. — Ты сама все испортила.
— Я? — ей кажется, что сейчас она задохнется от негодования. — Ты променял меня на это, — Милена встает с дивана и разводит руками. — Ты бросил меня на восьмом месяце беременности ради наследства своего дедушки. Я не хочу копаться в прошлом. Поэтому с твоего позволения пойду спать.
Девушка поправляет уложенные волосы и разворачивается, чтобы уйти. Но низкий голос Лео заставляет ее остановиться.
— Я думал, что если позволю тебе провести с ней время, ты поймешь, какую ошибку натворила в силу своей юности, — когда Каменев отодвигает в сторону пузатый бокал, звук скрежета «рокса» по стеклянному столу заставляет Милу скривиться. — Черт возьми, Милена, да она же твоя копия!
— Ты пьян, — холодно произносит девушка. — Советую выспаться перед интервью, чтобы по федеральному каналу не светиться с отеками.
— Или ты просто боишься, что твои опасения окажутся реальностью? — хмыкает мужчина.
Мила все еще стоит к нему спиной, ее плечи то поднимаются, то опускаются. Дыхания катастрофически не хватает. Ей кажется, что еще немного, и она потеряет сознание. Что несет этот человек?
— Я не советую со мной играть, Каменев, — резко развернувшись на каблуках, цедит Мила. — В моих силах закапать твою репутацию раз и навсегда. И пускай даже это будет стоить мне моей.
— И тогда Эмилия узнает, что ее родная мать отказалась от нее при рождении. Дерзай.
Глаза Каменева обжигают холодом, тело напряжено, а губы сжаты в тонкую полоску.
Мила какое-то время молчит. Смотрит на него зверем, глаза стеклянные. Ей хочется вцепиться в это беспринципное лицо ногтями, наорать на него, сказать, чтобы больше никогда не смел издеваться над ней.
— Моя дочь умерла, — сухо произносит девушка. — Роды шли восемь часов. А меня два дня откачивали в реанимации.
— Хватит врать, Милена, — поморщился Лео. — Я видел отказ от ребенка, подписанный твоей рукой.
— А могилу нашей дочери ты видел? — срывается Мила. — Не видел, потому что тебя не было рядом, когда мне сообщили о ее смерти. И не было тогда, когда маленький гробик закапывали в землю.
— Ты что несешь? — глаза Каменева округляются. Мила готова поклясться, что впервые видит в них ужас. — Какая нахрен могила? Твой отец сам подготовил все документы для того, чтобы я увез Эмилию заграницу.
— Мой отец…
— Твой отец сказал, что тебе не нужен ни я, ни мой ублюдок-ребенок. Всучил мне отказную и
папку с документами на дочку. Хочу отдать должное, его юристы работают на славу, потому что так быстро оформить лишение родительских прав может только профи. Кстати, на каждом листке стояла твоя изящная подпись.— Они мне сказали, что она умерла… — голос Милы теряет недавнюю уверенность. В висках пульсирует и, кажется, будто заложило уши.
За десять лет много воды утекло и память уже давно исказила определенные фрагменты. Милена помнит, что подписывала много каких-то документов. Папа сидел рядом, заботливо переворачивал страницы и, кажется, впервые был таким внимательным к ней. Он повторял: «Ни о чем не переживай, мы со всем справимся». И не соврал же, ведь он взял на себя все обязательства по похоронам и занялся всей бумажной волокитой.
— Мне не дали на нее посмотреть, — растерянно произносит Мила, присаживаясь обратно на диван. Плечи ее поникли, и самоуверенность куда-то моментально пропала. — Врач сказал, что во время родов малышку оплело пуповиной, и она родилась задушенной. Сказали, что ребенок весь синий и я не выдержу такого зрелища.
— По крайней мере, половину правды тебе сказали, — тяжело вздыхает Каменев. Он все еще не понимает, верить ли словам Милы или нет. На каждом чертовом листке красовалась ее размашистая подпись. Но и от Сотникова вполне можно было ожидать подобной выходки. — Эмилия родилась с выраженной асфиксией. Когда я взял ее на руки, вся ее левая часть головы была одной сплошной гематомой. Но наша дочь сильная, она выкарабкалась.
— Прекрати, — хватается за голову Мила. — Этого не может быть. Не может.
Каменев ничего не отвечает. Встает и быстрыми шагами удаляется из гостиной, а когда возвращается, то на стеклянный стол падает его паспорт.
— Листай, — приказывает мужчина. — Я способен поверить в то, что твой папаша-урод. А ты?
Мила нерешительно тянется тонкими пальцами к паспорту. Переворачивает страницы до нужной и замирает, прикрыв рукой рот. В графе «дети» рядом с фотографией Эмилии значится дата рождения: «12 апреля, 2013 год».
Глава 21. Ребенок
12 апреля, 2013 год
Палата номер сто девятнадцать расположилась в южном крыле гинекологического отделения частной клиники. Милена лежала на кровати, отвернувшись к стенке и поджав под себя колени. В таком положении ее огромный живот не так сильно тянул. Малышка, казалось, больше не пыталась отбить ей мочевой пузырь.
Ночью Мила проснулась от сильной боли внизу живота, а когда включила свет, то увидела, что на белой простыне растеклось большое красное пятно. Не теряя ни минуты, Борис Владимирович сам подхватил дочку на руки и увез в частную клинику своего хорошего друга.
— Привет, — раздалось с порога палаты.
Сотников стоял поникший, под глазами засели глубокие черные круги. Казалось, этот сильный и подтянутый мужчина постарел за одну ночь.
— Медсестра сказала, что ты пришла в себя, — говорит он, прикрывая за собой двери. А затем большими шагами пересекает просторную палату и присаживается рядом с дочерью на кровать. — Высоцкий сказал, что тебе нужно полежать на сохранении еще какое-то время. Будет лучше, если врачи понаблюдают за твоим состоянием, — он хмурится и кладет свою большую ладонь на руку Милены.