Один год
Шрифт:
Тут было много женщин, разгоряченных, с блестящими зрачками, крикливых, жадных. Пышными ворохами лежали на прилавках полуразмотанные штуки только что привезенных материй. Пахло ландрином, потом и пудрой. Жмакин все сильнее - плечом, боком - врезался в толпу, к прилавку, - напряженные его руки привычно и крепко искали. На него закричали, чтобы он не лез без очереди; он ответил, что ищет свою жену, сделал еще одно движение вперед, прижал высокую красивую женщину бедром и ловко расстегнул сумочку. Постреливая в лицо женщине глазами и спрашивая ее насчет какого-то маркизета, он вытянул двумя пальцами из ее сумочки деньги и начал пятиться из толпы к выходу. Денег было пятьсот рублей в заклеенной банковской пачке.
Дело было
Насвистывая беззвучно какой-то маршик, волоча ноги, постреливая по сторонам глазами, пришел он в пикет, кинул дежурному на стол глухо упавшую пачку денег и, сказав небрежно: "Поднял с полу", повернулся к дверям. Но дежурный записал на бумаге разные подробности, которые Алексей здесь же небрежно выдумал, потряс ему руку, сказал насчет "золотого советского человека" и поблагодарил от имени стола находок.
Это был молодой дежурный, и Жмакин подумал про него: "Ох, молодо-зелено".
Но венок с трогательной надписью все-таки следовало выкупить!
В автобазе занять такую сумму он не мог.
Хмелянского не застал дома.
Может быть, даст Криничный?
Жмакин позвонил ему снизу, от дежурного, но не застал. А выходя из Управления, столкнулся с тем очкастым, которого недавно в кабинете у Лапшина принял за прокурора и который на самом деле был журналистом.
"У них деньги шальные, у этой братии", - подумал Жмакин. И попросил небрежно на пару дней пару сот.
Поначалу ему показалось, что Ханин его не узнал. Но Ханин узнал, только удивился - зачем вдруг такая сумма.
– Подарочек нужно срочно сделать одному парнишечке, - сказал Жмакин, глядя в сверкающие на солнце очки Ханина.
– Ладно, только зайдем в сберкассу, - согласился Ханин.
Пока шли, Жмакин интересничал, рассказывал про свою "поломатую жизнь" и даже дал понять, что попади "история его кошмарных передряг" в хорошие руки, можно издать такой роман, что люди из-за него будут драться.
– Я вам под стенограмму мог бы всю эту бодягу накидать, снисходительно говорил Алексей, - а вы давайте пишите. Нам не жалко...
– А кому это интересно? - спросил Ханин, и очки его на солнце ярко блеснули. - Ну, воровали, ну недоразумение, ну сейчас все в порядке. Чем вы, собственно, хвастаетесь?
Жмакин опешил, потом обиделся и даже рассердился, но сердиться по-настоящему не мог: в сущности, этому человеку он был обязан тем, что стал не только шофером, но и грузчиком, а теперь он его еще и в сберкассу вел. Значит, очкастый Ханин вовсе ему не враг, скорее, даже друг. Так, может, и в самом деле пора перестать рассказывать эти свои мутные истории с лихими кражами и удачными побегами?
Получив деньги, Жмакин небрежно попрощался с Ханиным, но тот окликнул его и спросил, куда Жмакин собирается принести ему долг.
– Я б через Ивана Михайловича, - после короткой паузы произнес Алексей.
– Так Лапшин же уехал надолго, а вы попросили "на пару дней". Передадите тут в Управлении дежурному в конверте на мое имя. Зовут меня Ханин Давид Львович. И деньги верните, они мне нужны!
"Жаба! - вслед ему подумал Жмакин. - Не знает, как трудно перековываться!"
В магазине похоронных принадлежностей Жмакин опять пришел в отличное расположение духа и даже попросил книгу отзывов и пожеланий, чтобы выразить благодарность за отличную работу. Такой книги здесь не оказалось, никто ее тут не спрашивал.
– Надо завести! - посоветовал Алексей.
И
еще раз с наслаждением прочитал четкую белую надпись на черной муаровой ленте: "Дорогому товарищу Гвоздареву, сгоревшему на работе".– Значит, доставите сейчас? - сказал он разбитному малому, вышедшему из закутка при магазине. - И лично вручите Гвоздареву. Это помершего брат. Вот тебе, друже, на мелкие расходы...
Малый сунул пятерку куда-то под мышку и сказал, что все будет исполнено в точности, а Жмакин пошел в "культурную пивную", попил пива, поел раков, прочитал все газеты, которые здесь были, и из автомата чужим голосом спросил товарища Гвоздарева.
– У аппарата! - сказал Гвоздарев.
– Это из похоронных процессий бюро проверки предварительных заказов, произнес Жмакин. - Вы венок получили?
Гвоздарев завизжал так, что трубка защелкала и ничего понять было нельзя. Со вздохом удовлетворения Алексей вышел из будки, сел в трамвай и отправился к себе на Васильевский. Он еще поспеет на свою машину во вторую смену!
Лапшин, Александр Иванович и Бобка
Дом отдыха был небольшой, белый, весь в зелени, под красной черепицей и стоял на обрывистом, высоком берегу - над морем. День и ночь бились в берег с уханьем волны, и Лапшину казалось, когда он лежал в шезлонге, или гулял, или взвешивался на весах, или от скуки и еще повинуясь стадному чувству покупал слишком много разного винограда, помидоров, дынь, что это вовсе не волны ухают в берег, а слышится далекая канонада, что там идет война, а Лапшин просто поправляется в неглубоком тылу, в госпитале, как уже случалось с ним в далекие годы боев с Деникиным, Каппелем, атаманом Ангелом и другими контриками. И оттого, что он был не в госпитале и не испытывал никаких страданий, ему было чуть-чуть слишком покойно, немного совестно себя и порою досадно. "Барином живу, вишь, - думал, - жирным скоро стану на этой цветной капустке, да на всяких завтраках и полдниках..."
Он подружился с одним знаменитым летчиком, и они подолгу разговаривали, сидя друг против друга в плетеных креслах, или вместе заплывали далеко в теплое море. Чем дальше уходил от них берег, тем спокойнее делалось им на сердце, здесь они даже пели в два голоса и непременно хвалили побережье, свой Дом отдыха и директора Викентия Осиповича. Летчик был моложе Лапшина и побаивался людей, потому что его везде узнавали и устраивали вокруг него восторженный шум, которого он терпеть не мог. Особенно докучали ему пожилые, накрашенные курортные дамы и дети, которые, не стесняясь, бегали за ним толпами и просили его поделиться с ними разными эпизодами из его героической жизни. Летчик багрово краснел и отнекивался, а Лапшин ему сочувствовал, говоря:
– Да, сложное положение...
Оба они читали "Былое и думы", летчик кончал уже третий дом, а Иван Михайлович был в середине второго, и оба подолгу обсуждали жизнь Александра Ивановича и его размышления. И оба сходились на том, что "Былое и думы" это литература будущего. Почему это так - они не могли бы, наверное, объяснить толком, но и Лапшин и летчик понимали, что в том будущем обществе, ради которого они так нелегко прожили свою молодость, не будет места пустым, трескучим и неумным книгам, как бы эти книги, по выражению летчика, ни были "лихо закручены". Слишком серьезно оба они относились к великой радости чтения, чтобы читать только для препровождения времени...
Иногда вечерами они ездили в город, оба выбритые, свежие, загорелые, не слишком разговорчивые и довольные друг другом. Там они ужинали на поплавке, пили слабенькое, кислое вино, ели шашлыки, курили.
– Иван Михайлович, а ты что, вдовый? - как-то, потягивая винцо, спросил летчик.
– Я? Боже сохрани! - даже испугался Лапшин. - Просто неженатый. Ну, холостой. Бывает же.
– Бывает, конечно. Да как-то чудно. Такой человек, как ты, непременно должен быть женатым. Не подходит тебе холостая жизнь...