Обретение
Шрифт:
И тогда его собственная природа, его сущность, взбунтовалась против уничтожения.
Это не было решением. Это был инстинкт. Животный, древний, дочеловеческий порыв к жизни, к сопротивлению, к выбросу всей накопленной за мгновение до этого невыносимой энергии страха, боли и отчаяния.
Он просто захотел — всем своим существом, каждой клеткой — чтобы этот кошмар прекратился. Чтобы появилась хоть какая-то точка опоры, хоть крупица привычного мира. Чтобы этот всепоглощающий Свет хоть на миг отступил.
И его тело ответило.
Из его поднятой, светящейся изнутри
Это длилось долю секунды. Потом белизна сомкнулась вновь, поглотив всплеск.
Алексей рухнул на колени, обессиленный, чувствуя, как по его руке расползается волна жгучей, невыносимой боли — будто он сунул руку в ядро реактора. Он смотрел на свои пальцы — они словно дымились, кожа на них покрылась мелкими, волдырями, и светилась.
И в этот момент он понял - это не атака. Это была судорога. Агония. Последний, отчаянный выкрик, взрыв далекой звезды, погибшей миллиарды лет назад и сейчас ее посмертный крик достиг Земли.
Он поднял голову, глотая густой, тяжелый воздух, и его взгляд упал на лицо Ами. Она стояла неподвижно, ее глаза были широко открыты, но в них не было ни страха, ни осознания. Они были пусты, как два черных, отражающих озера, залитые тем же немыслимым белым светом. Ее тонкое тело было напряжено в неестественной, застывшей позе, пальцы вытянуты, как когти. Она не дышала. Она была статуей, прекрасным, застывшим памятником тому, что было секунду назад человеком.
Все вокруг замерли. Капитан с окаменевшим лицом, застывший в полушаге. Матрос с застывшим на губах немым криком. Они все превращались в светящиеся изнутри кристаллы, в памятники самим себе.
Мир умер. Реальность перестала существовать. Остался только Свет, Гул и невыносимая, одинокая боль в его голове, в теле.
И последняя, ясная, абсолютно человеческая мысль, пронесшаяся в его рушащемся сознании, прежде чем его поглотила нарастающая волна энергии, ломающая его на атомном уровне, была не о спасении, не о конце света.
Она была о ней.
«Катя... прости...»
И тьма, наконец, накрыла его.
Глава 4. Потерянные в океане
Тишина, что наступила после всепоглощающего Гула, была хуже любого звука. Она была тягучей, густой, давящей, как вода на большой глубине. Воздух в радиорубке, еще секунду назад вибрировавший от искажающей реальность мощи, теперь был неподвижным и спертым, пахшим озоном и страхом.
Алексей пришел в себя от резкой боли в виске. Он лежал на холодном, липком от конденсата полу, заваленный выпавшими из стеллажей журналами и инструкциями. В ушах стоял высокий, звенящий вой — глухое эхо конца света. Он поднялся на локти, мир плыл и качался, но уже по привычной, корабельной качке.
Первое, что он увидел в тусклом свете — это не себя, не разруху, а крошечный
зеленый огонек. Индикатор резервного питания аварийной системы. Он горел. Это был самый важный, самый прекрасный факт во вселенной. Значит, корабль жив. Сердце «Колыбели» — могучие дизели — работали, их ровный, привычный гул отсутствовал, но его место занял другой звук. Тихий, натужный ропот аварийного генератора где-то в глубинах трюма. Они были живы.Но потом до него донеслись другие звуки. Не тишина. Стоны. Приглушенные, прерывистые. Чей-то сдавленный, истеричный всхлип. Глухой удар и мат из соседнего отсека. Скрип двери, и чей-то неуверенный, сорванный голос: «Эй! Кто живой? Отзовитесь!»
Он встал, пошатываясь, и выбрался из рубки. Картина была сюрреалистичной и ужасающей. Коридор освещался редкими аварийными лампами, отбрасывающими длинные, пляшущие тени. Люди поднимались с пола, как после мощнейшего взрыва, с глазами, полными животного ужаса и полного непонимания.
Капитан уже был на ногах. Он стоял прислонившись к перекошенной стене, его лицо было серым, как пепел, а из рассеченного виска сочилась тонкая струйка крови. Но когда он заговорил, его голос, хриплый и сорванный, звучал с прежней железной властностью:
— Всем по местам! Немедленно! Доложить о состоянии своих отсеков! Ищете раненых! Говорите громко и четко!
Команда зашевелилась, послушная старому, выдрессированному инстинкту. Но отчеты, которые стали поступать, один за другим, замораживали кровь.
— Мигель не дышит! Каюта №4! Лежит на койке... похоже на сердце...
— У доктора... доктора Смита... пульса нет. Он был в лазарете... лицо перекошено...
— Здесь тоже! Мацумото-сан! Он сидел у монитора... просто застыл...
— В машинке... Джонс... упал с трапа... не двигается...
Четверо. Четыре человека не пережили Чуда. Они не сгорели, не испарились. Их остановились их собственные, земные, хрупкие сердца, не выдержавшие немыслимой нагрузки на нервную систему. Или лопнувшие сосуды в мозгу выключили их за мгновение, без звука. Они умерли тихо, пока реальность вокруг них переписывали заново.
— Перенести их в лазарет, — приказ капитана прозвучал глухо, но без колебаний. — В холодильные камеры. Аккуратно.
Молчаливая, мрачная процессия перенесла тела в медблок. Дверца холодильной камеры захлопнулась с тихим, окончательным щелчком. Это был их первый саркофаг в новом мире.
Потом начался настоящий анализ ущерба. И он был тотальным.
Старший механик, черный от мазута и сажи, вылез из машинного отделения, его лицо было похоже на маску изможденного демона.
— Дизели целы, слава богу, рулевое управление — механическое, жить можно. Но вся электроника... Вся, что была включена в сеть... она не сгорела. Нет. Хуже. Она... оплавлена изнутри. Чипы, платы... как будто их изжарили в микроволновке. Навигация, связь, научное оборудование... все, что имеет чип сложнее калькулятора — труп.