Обреченные
Шрифт:
Нащупав рукой выключатель, я зажмурилась от яркого нахлынувшего света. Комната была небольшой, но все же больше спальни в моей квартире. Теплые тона мебели и стен слегка успокоили нервы. Главное, конечно, кровать. Боже, я даже не осознавала насколько устала, пока не увидела ее воочию. Неужели этот стон принадлежал мне? Не важно, в тот момент я уже ничего не видела и не слышала. Скинув по пути куртку и сумку прямо на пол, я сделала два быстрых шага и повалилась на кровать.
Утопая в блаженстве, я вспомнила свою кровать в доме у родителей. Да, именно там я в последний раз спала на такой мягкой кровати. О таких мелочах начинаешь
Грубый толчок прервал неожиданный, но столь сладкий плен сна. Уши заложило, тело затекло от неудобной позы – спала я долго. Нет, это был не толчок – крик. Женщина. Громко и прерывисто. Ах, это ведь дом Корсини…
Мысли медленно прояснялись, возвращая сознание в норму, а ноги уже плелись к двери. Могла поспорить, что выглядела я просто ужасно. Меня это не волновало, считайте это делом привычки – бежать на крик о помощи.
Дверь в конце коридора была открыта нараспашку, крик и гул доносились оттуда. Мужчины в костюмах, возможно, охрана, стояли у прохода и пытались кому-то дозвониться. Добравшись до места происшествия, я увидела Катарину, которая суетилась у кровати, буквально рыча на юношу: – Как можно быть таким безответственным, Адриано! Хоть капля рассудка должна быть в этой голове, bebe!
Я откашлялась, привлекая внимание, – Что происходит?
Охрана долго раздумывала отвечать на мой вопрос или нет. Они переглянулись, никто не хотел брать ответственность на себя.
– Хлоя, должно быть мы вас разбудили, простите, – Катарина махнула охране, чтобы те вышли, – Боюсь, наш недотепа снова нуждается в вас. Я зашла оставить ужин, и увидела его в таком состоянии, а он молчит, как партизан.
– Я в порядке, Катарина, – промямлил Адриано, отводя взгляд к окну, – и я уже давно не bebe.
Его возмущения напоминали упрямство маленького ребенка, если бы не внушительные размеры тела и проявившийся бас. Да, мальчиком его никак не назовешь.
Она нежно погладила его щеку, – Для меня ты всегда останешься bebe, – будто вспомнив о делах только сейчас, она поспешила на кухню, оставив нас двоих.
Наконец я поняла причину суматохи. Он лежал на кровати поверх одеяла и подушек. Цвет лица был хорошим, правая рука была все еще перевязана, и левая…
– Когда ты порезался? – спросила я, указав на окровавленные полотенца, в которые была обернута рука. Сонливость как рукой сняло, мозг переключился в режим врача. Собрав волосы в хвост, я присела на кровать и начала медленно разворачивать полотенца, чтобы осмотреть рану.
Он отдернул руку и поморщился, – Не нужно делать вид, что тебе не все равно, – тихие слова отрывками слетали с его губ.
Спокойно, он подросток. Его работа – бесить меня.
Сделав глубокий вдох, я решила попробовать снова.
– Я не делаю вид, – не удержалась и слегка сдавила больную руку. Он прошипел проклятье, – Не для того я переливала тебе свою кровь, чтобы ты и ее бездумно потратил.
Это привлекло его внимание, теперь он не сопротивлялся. Адриано молчал, пока я осматривала руку, покрытую множеством порезов. Скорая помощь часто привозили суицидников, так что мне уже знакомы такие раны. Они были чистыми и ровными, будто их наносили специально.
Его старший брат подозревал посттравматическое расстройство, но это скорее смахивает на садомазохизм или суицидальные
наклонности. Совсем не мой профиль. Я не заточена на то, чтобы лечить душевные травмы людей. Мне бы со своими разобраться.Но я не могла просто оставить его в таком состоянии. Ясное дело, он не может наблюдаться у обычного психолога. Врачебная тайна не всегда гарантирует сохранность ваших данных, особенно если речь идет о таком серьезном преступлении, повлекшем смерть подростка.
– Подлатайте меня, док, и бегите выполнять поручения моего брата.
Пренебрежительный тон затаенной обиды опалил мое лицо алой злостью. Глубокий вдох сдержал крик, рвавшийся наружу в ответ показному поведению парня.
– В чем твоя проблема?
Он усмехнулся и закатил глаза, – Я у себя дома, на мне чистая одежда, на столе горячий ужин. Здесь проблемы только у тебя, дура…
Тираду прервал громкий хлопок от пощечины. Моя ладонь замерла в воздухе и лишь тогда я осознала, что только что сделала. На щеке подростка разлилось красное пятно. Он замолчал и я воспользовалась шансом ответить.
– Мои проблемы начались с того, что я спасла тебя, – главное сдержать слезы обиды, – Я могу потерять работу, о которой мечтала. Мне угрожали пистолетом, и это только начало. Спасибо, что заметил на мне грязную одежду. Ведь я даже не могу поехать домой за вещами, не опасаясь за свою жизнь, – накрыв чистым полотенцем руку, встала, – Если не хочешь, чтобы тебя лечила я, ваш врач может.
Я уже развернулась, когда окровавленная ладонь схватила край моей майки, – Моя рука…ты могла допустить ошибку?
Могла ли я совершить ошибку? Все мы люди. Работа врача трудна не только толстым багажом знаний. В наших руках жизни людей. И когда мы допускаем ошибки, эти жизни рушатся.
У меня все еще не было лицензии врача, но я была хирургом-ординатором и уже не раз была в операционной. Могло быть множество осложнений – абсцесс, повторное кровотечение при перевозке, пневмония, список может тянутся долго. Но есть травмы, которые починить нельзя.
Вернувшись на кровать, я пыталась объяснить, – Признаюсь, ранение было тяжелым, пуля была в тебе довольно долго, но кость не пострадала. Мы были не в самом выгодном положении и я очень переживала за инфекцию. В остальном, я могу сказать, что мы справились хорошо.
– Тогда почему я едва могу ею двигать? – он попытался повернуть руку, но лицо исказилось от боли, – Меня много раз зашивали и никогда таких проблем не было. Да, было больно, но…
– Для движения руки нужна не только кость, там множество мягких тканей. Возможно, это потребует долгой физиотерапии, но ты вновь сможешь ею работать.
– Нет, не смогу, – низкий голос был едва слышен за его хрипом, – Я порезался во время тренировки.
Тренировки? На его руке было не меньше десяти порезов, большинство глубокие, придется накладывать швы.
– Я правша, а если правая рука не сможет работать как прежде, я бесполезен.
Если категоричность и несдержанность особенность подросткового возраста, то я представляю каким растет мой брат. Сейчас он чуть младше Адриано, но мы не так часто общаемся. В тот момент я поняла как сильно по нему скучаю.
И я понятия не имела как сейчас вести себя с подростком рядом.
– Я тоже правша, но учусь работать левой.
Адриано посмотрел на мою правую руку в поисках шрамов, но не обнаружив их, удивился, – Зачем?