Обойденные
Шрифт:
"Я, наконец, должен сказать вам, что я нашел себе очень выгодное место и отправляюсь к этому месту, не заезжая в Москву. Главная выгода моего места заключается в том, что вы его никогда не узнаете, а если узнаете, то не можете меня более мучить и терзать. Я вас оставляю навсегда за ваш дурной нрав, жестокость и лукавство, которые мне ненавистны и которых я более переносить не могу. Ссориться и браниться я не приучен, а на великодушие, хотя бы даже в далеком будущем, я не надеюсь, и потому просто бегу от вас. На случай моей смерти оставляю моему изведанному другу полис страхового общества, которое уплатит моим детям десять тысяч рублей;
Не выражаю вам никаких доброжелательств, чтобы вы не приняли их за насмешку, но ручаюсь вам, что не питаю к вам, ни к вашему семейству ни малейшей злобы. Я хочу только, чтобы мы, как люди совершенно несходных характеров и убеждений, не мешали друг другу, и вы сами вскоре увидите, что для вас в этом нет решительно никакой потери. Я знаю, что я неспособен ни состроить себе служебную карьеру, ни нажить денег, с которыми можно бы не нуждаться. Вы ошиблись во мне, я - в вас. Не будемте бесполезно упрекать ни себя, ни друг друга, и простимтесь, утешая себя, что перед нами раскрывается снова жизнь, если и не счастливая, то, по крайней мере, не лишенная того высшего права, которое называется свободою совести и которое, к несчастию, люди так мало уважают друг в друге.
С.-Петербург
Н. Долинский".
Так покончилась семейная жизнь человека, встреченного Дорушкой уже после четырехлетнего его житья в Париже.
В Россию Долинский еще боялся возвращаться, потому что даже и из-за границы ему два или три раза приводилось давать в посольстве неприятные и тяжелые объяснения по жалобам жены.
Глава четвертая
ГЛАВНЫЕ ЛИЦА РОМАНА ЗНАКОМЯТСЯ БЛИЖЕ
Продолжаем прерванную повесть.
Дом, в котором Анна Михайловна со своею сестрой жила в Париже, был из новых домов rue de l'Ouest {Западной улицы (франц.)}. В нем с улицы не было ворот, но тотчас, перешагнув за его красиво отделанные, тяжелые двери, открывался маленький дворик, почти весь занятый большой цветочной клумбой; направо была красивенькая клетка, в которой жила старая concierge {привратница (франц.)}, а налево дверь и легкая спиральная лестница. Через два дня после свидания с Прохоровыми, Долинский с не совсем довольным лицом медленно взбирался по этой ажурной лестнице и позвонил у одной двери в третьем этаже. Его ввели через небольшой коридорчик в очень просторную и хорошо меблированную комнату, переделенную густой шерстяной драпировкой.
По комнате, на диване и на стульях, лежали кучи лент, цветов, синели, рюшу и разной галантерейщины; на столе были набросаны выкройки и узоры, перед которыми, опустив в раздумье голову, стояла сама хозяйка. Немного нужно было иметь проницательности, чтобы отгадать, что Анна Михайловна стоит в этом положении не одну минуту, но что не узоры и не выкройки занимают ее голову.
При входе Долинского Анна Михайловна покраснела, как институтка, и сказала:
– Ах, извините бога ради, у нас такой ералашный беспорядок.
Долинский ничего не ответил на это, но, взглянув на Анну Михайловну, только подумал: "а как она дивно хороша, однако".
Анна Михайловна была одета в простое коричневое платье с высоким лифом под душу, и ее черные волосы были гладко причесаны за уши. Этот простой убор, впрочем, шел к ней необыкновенно, и прекрасная наружность Анны Михайловны, действительно, могла бы остановить на себе глаза каждого.
– Пожалуйста,
садитесь, сестры дома нет, но она сейчас должна вернуться,- говорила Анна Михайловна, собирая со стола свои узоры.– Я, кажется, совсем не вовремя?
– начал Долинский.
– А, нет! Вы, пожалуйста, не обращайте на это внимания, мы вам очень рады.
Долинский поклонился.
– Дорушка еще вчера вас поджидала. Вы курите?
– Курю, если позволите.
– Сделайте милость. Долинский зажег папироску.
– Дора все не дождется, чтобы помириться с вами,- начала хозяйка.
– Это, если я отгадываю, все о луврской еще встрече?
– Да, сестра моя ужасно сконфужена.
– Это пресмешной случай.
– Ах, она такая...
– Непосредственная, кажется,- подсказал, улыбаясь, Долинский.
– Даже чересчур иногда,- заметила снисходительно Анна Михайловна.- Но вы не поверите, как ей совестно, что она наделала.
Долинский хотел ответить, что об этом даже и говорить не стоит, но в это время послышался колокольчик и звонкий контральт запел в коридорчике:
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись,
В день несчастия смирись,
День веселья, верь, настанет.
Вот и она,- сказала Анна Михайловна. На пороге показалась Дорушка в легком белом платье со своими оригинальными красноватыми кудрями, распущенными по воле, со снятой с головы соломенной шляпой в одной руке и с картонкой в другой.
– А-а!
– произнесла она протяжно при виде Долинского и остановилась у двери.
Гость встал со своего места.
– Стар... Стар... нет, все не могу выговорить вашего имени.
– Нестор,- произнес, рассмеявшись, Долинский.
– Да, да, есть Нестор-Летописец.
– То есть - был; но это во всяком случае не я.
– Я это уж сообразила, что вы, должно быть, совершенно отдельный, особенный Нестор. Ах, Нестор Игнатьич, я перед вами на колени сейчас опущусь, если вы меня не простите.
– Помилуйте, вы только заставляете меня краснеть от этих ваших просьб.
– О, если вы это без шуток говорите, то вы просто покорите мое сердце своею добродетелью.
– Уверяю вас, что я уж забыл об этом.
– В таком случае, Полканушка, дай лапу.
Анна Михайловна неодобрительно качнула головою, на что не обратили внимания ни Долинский, ни Дорушка, крепко и весело сжимавшие поданные друг другу руки.
– А моя сестра уж, верно, морщится, что мы дружимся,- проговорила Дора и, взглянув в лицо сестры, добавила,- так и есть, вот удивительная женщина, никогда она, кажется, не будет верить, что я знаю, что делаю.
– Ты знала, что делала, и тогда, когда рассуждала о monsieur Долинском.
– Это в первый раз случилось, но, впрочем, вот видишь, как все хорошо вышло: теперь у меня есть русский друг в Париже. Ведь, мы друзья, правда?
– Правда,- отвечал Долинский.
– Вот видишь, Аня. Я говорю, что всегда знаю, что я делаю. Я женщина практичная - и это правда. Вы хотите маронов?
– спросила она Долинского, опуская в карман руку.
– Нет-с, не хочу.
– Тепленькие совсем еще.
– Все-таки покорно вас благодарю.
– Зачем ты покупаешь эту дрянь, Дора?
– вмешалась Анна Михайловна.
– Я совсем их не покупаю, это мне какой-то француз подарил.
– Какой это у тебя еще француз завелся?