Чтение онлайн

На следующий день он казался спокойнее, и м-рис Вудфорд решилась поговорить с ним. Она доказывала ему, что отец вследствие разницы в убеждениях ни за что не согласится оставить его в их доме и помимо этого, в Порчестере были слишком распространены те предрассудки против него, из-за которых он уже столько выстрадал; дядя же его примет все меры, чтобы среди окружающих его ничего не было известно об этом.

– От этого еще мало будет пользы, – сказал он с мрачным видом. – Я такое существо, что они все равно будут смеяться надо мною.

– Я не вижу этого, если ты будешь заботиться о себе. Твой дядя сказал, что в тебе видны воспитание и хорошая кровь, и когда ты будешь в приличном костюме, вряд ли кто решится издеваться

над племянником посла. Верь мне, Перегрин, что тебе только стоит начать жизнь снова.

– Если б вы были там…

– Мой мальчик, зачем желать невозможного. Ты должен научиться побеждать зло с Божией помощью, а не с моей.

Все что она ни говорила ему, по-видимому, не в состоянии было убедить этот непокорный ум. Тем не менее, когда на другой день приехал майор Окшот со своим братом и объявил ему, что его дядя так добр, что решается взять его на свое попечение и позаботиться, чтобы он был воспитан в страхе Божием в протестантской стране, свободной от суеверия и где не признают епископов, то мальчик, по-видимому, покорился своей судьбе. Майор Окшот говорил с ним мягче обыкновенного, так как за последнее время он не имел поводов к раздражению против него; но и тут мальчик должен был заметить резкую разницу между его словами и убедительным мягким тоном дипломата, и, может быть, это немало повлияло на его готовность быть переданным в другие руки.

После того предстоял вопрос: поедет ли он сперва домой, но дядя и его друзья были против этого, так как на него могут вредно повлиять неизбежные при этом разговоры и болтовня домашних; поэтому было решено, что он только приедет туда часа на два с доктором, чтобы проститься с матерью и братьями.

После этого м-рис Вудфорд было уже легче обходиться с ним. Благодаря его заклинанию ночных духов на дворе замка, пред ним теперь действительно открылся новый мир, и он готов был поверить, что при отсутствии людей, вечно клеймивших его названием оборотня и бесенка, он избежит своих страданий и будет жить спокойно. Он также дал обещание м-рис Вудфорд повторять в те минуты, когда на него нападало искушение, несколько кратких молитв, которые она выбрала для него. Они не походили на те длинные упражнения, которые задавали ему дома и благодаря которым он возненавидел самое имя молитвы. Д-р Вудфорд дал ему на память греческое Евангелие, с которым для него не было связано тяжелых воспоминаний.

– И не можете ли вы, – молил смиренным голосом Перегрин, – м-рис Вудфорд, в последний воскресный вечер перед моим отъездом, дать мне что-нибудь принадлежащее вам, чтобы держать в руках и помнить вас, если… когда… злой дух опять будет пытаться завладеть мною?

Она с удовольствием дала бы ему свой молитвенник, если б это не было изменой его отцу, и со слезами на глазах (и, правда, не без сожаления) она надела на него медальон с своим портретом, с которым никогда не расставался ее муж на море и который всегда висел у него на шее, на шнурке из ее же волос.

– Он всегда будет согревать мое сердце, – сказал Перегрин, пряча подарок на своей груди.

На лице Анны мелькнула тень огорчения, когда он показал ей медальон: до сих пор она считала его почти своим.

– Ничего, Анна, – сказал он, – я вернусь назад с титулом, как мой дядя, и женюсь на тебе; тогда он опять будет твоим.

– Я не пойду… за тебя… у меня другой жених, – торопливо проговорила Анна, стараясь не обидеть его.

– А, этот неторопливый Чарльз Арчфильд! Его нечего опасаться. Он уже давно сговорился с какой-то важной малюткой в Лондоне. Он улетел от тебя. Тебе лучше подождать меня.

– Это неправда. Ты так говоришь, чтобы подразнить меня.

– Верно, как Евангелие! Я сам слышал, сидя на дереве за соборной оградой, как сэр Филипп говорил одному из духовных лиц в черном, что свадьба уже решена между его сыном и дочерью его старого приятеля, которой достанется в наследство пропасть земель.

И вот что останется, – и тут он щелкнул пальцами, – от всех твоих надежд сделаться леди Арчфильд в грязном Фиргаме.

– Я спрошу Люси. Это нехорошо с твоей стороны, Перри, и как раз перед твоим отъездом.

– Ну, полно, не плачь, Анна.

– Но я знала Чарли гораздо раньше и…

– О, да. Девочкам всегда нравятся краснощекие, высокие и тупые парни, я знаю это. Но так как тебе не достанется Чарльз Арчфильд, я решил, что ты пойдешь за меня, Анна, ты одна можешь сделать из меня хорошего человека! Да вот еще… твоя мать… и я бы женился на ней, если б можно; но так как этого нельзя, то я намерен жениться на тебе, Анна Вудфорд.

– Я не пойду за тебя! Я поеду ко двору и там выйду замуж за какого-нибудь графа или дворянина. Чего ты смеешься и корчишь гримасу, Перегрин? Ты знаешь, мой отец едва не получил титул…

– Все это знают, кто только недолго побудет с тобой! – уязвил ее Перегрин; – но барышни – не большая редкость для твоих графов и лордов, и, в конце концов, ты будешь рада своему кривульке.

Мистрис Анна мотнула головкой, Перегрин отвечал ей гримасой. Но все-таки они поцеловались при прощаньи, и в течение некоторого времени после того мысль о Перегрине преследовала маленькую девочку, и в этом смешанном чувстве было нечто привлекающее к нему и что-то отталкивающее; но все это исчезло вместе с воспоминаниями о детских шалостях, когда она уже стала подрастать.

Была осень, но уже 1687 года, когда Люси Арчфильд и Анна-Якобина Вудфорд опять проходили по широкой, усыпанной мелким гравием дорожке, огибавшей южную сторону Винчестерского собора. Люси, несмотря на свою парчовую юбку и богатое синее бархатное платье, спускавшееся поверх ее, по-прежнему не поражала своею наружностью; это была цветущая, веселая, круглолицая девушка, с благовоспитанными манерами, но весьма провинциального типа, который, к счастью, и до сих пор часто встречается среди молодых англичан.

Анна, или Якобина, как она предпочитала, чтобы ее называли, была на целую голову выше своей подруги и нисколько не утратила той изящной манеры держать себя, которая была привита воспитанием еще в детстве; хотя на ней была простая шерстяная юбка, а верхнее платье из недорогого вишневого кабинета (материя того времени), но то и другое сидели на ней гораздо красивее богатого костюма подруги; ее каштановые локоны обрамляли чрезвычайно красивое лицо, бледное и нежное, с правильными чертами и ясными карими глазами под изогнутыми дугой бровями, с маленьким подбородком и чудного очертания ртом, выражавшим твердость характера.

По своей наружности она казалась созданной для придворной атмосферы, да, пожалуй, у нее и мелькали надежды в этом направлении, потому что доктор Вудфорд, назначенный королевским капелланом еще при Карле VI, сохранял эту должность, и хотя она обратилась в синекуру при новом короле, но Тори, вместе с епископальной партией, имели теперь перевес при дворе, насколько это было возможно при короле-католике, и д-р Вудфорд мог рассчитывать на место каноника в Виндзоре или в Вестминстере, а то и на высшее назначение, если только он не будет считаться ревностным поборником государственной церкви. Для ее матери (так думала Анна), здоровье которой совсем расшаталось, было бы весьма важно пользоваться советами лучших лондонских врачей. Между тем, Люси передавала ей свои первые свадебные впечатления. Семья Арчфильдов только что возвратилась из Лондона со свадебного торжества наследника фамилии. Уже давно Анна-Якобина сроднилась с мыслью, что все обеты мастера Чарльза следует отнести к детским играм и фантазиям, и, может быть, втайне огорченная и обиженная, но не желая показать этого своей подруге, она с интересом слушала ее рассказы о невесте, которую в этот вечер ожидали к ужину у д-ра Вудфорда.