Обитель
Шрифт:
– Не надо, я видела в окно.
Галина сидела за столом. На стене, за её спиной, по-прежнему висели портреты Троцкого и Дзержинского.
– Садитесь, – сказала Галина, мельком подняв глаза на Артёма, – естественно, она что-то писала, – но, подняв глаза и тут же опустив, не сдержалась и снова посмотрела на него.
Артём прошёл к её столу – табурет был тот же, он помнил, и, пока садился, успел заметить, что портрет Ленина остался на месте, под стеклом стола, а портрета Эйхманиса, который там тоже имелся, – уже не оказалось…
“Или нет, – вдруг понял Артём. – Он на том же месте, просто Галина его перевернула… чтоб не
– Вернулся наконец, Горяинов, – сказала Галина и быстро, как-то даже деловито облизала губы. – Тебя тут наши бумаги дожидаются уже который день. О добровольной помощи Информационно-следственному отделу, которую ты обязуешься оказывать.
Она была без формы – в рубашке с закатанными рукавами, две верхних пуговицы расстёгнуты, шея коротковата, но лицо красивое, чуть вспотевшее, кожа смуглая, глаза широко расставлены, взгляд внимательный и чуть злой, мочки ушей проколоты, но серёжек нет, скулы крепкие, зубы белые, губы обкусаны, как у подростка, и шелушатся.
“Влип? – почти спокойно подумал Артём. – Или нет?”
– Гражданин Эйхманис направил меня с поручением, – ответил Артём и полез в карман за командировочными бумагами.
– Я тебя не спрашиваю, Горяинов, кто тебя и куда отправил, – перебила его Галина; едва видная капелька слюны слетела с её губ и попала на бумаги, разложенные перед ней. – Речь идёт о том, что ты многократно нарушил дисциплину и порядок, отбывая срок в Соловецком лагере особого назначения, за что должен быть немедленно наказан. Твоя келья теперь – карцер, ясно тебе? – голос её звенел и высился. “…Влип-влип-влип-влип…” – отстукивало в голове у Артёма.
– Я пытаюсь объяснить, – хрипло начал он, – что бывший десятник Сорокин попытался препятствовать исполнению приказа товарища Эйхманиса…
– Гражданина! – перебила его бешеная женщина. – Гражданина Эйхманиса! Тебе он не товарищ, тебе не объяснили ещё? Мало просидел? Может быть, тебе удвоить срок? Хотя ты и свой в карцере не досидишь!
Галина даже встала из-за стола, она неотрывно смотрела на Артёма, пытаясь прожечь его насквозь, убить немедля, сейчас же – будто бы именно Артём являлся отвратительным сгустком всего того, что она ненавидела и чему яростно желала смерти.
Артём это чувствовал, и ему становилось всё страшней. “…Господи, отпусти меня, – лихорадочно думал он. – К блатным, к Ксиве, к Жабре, куда угодно…”
– Гражданин Эйхманис назначил меня, – почти выкрикнул Артём, и тут же забыл, или ещё не придумал впопыхах слово, которое должно было обозначить смысл его назначения, – назначил своим ординарцем! И я должен выполнить его приказ!
“…Что я несу, боже мой… – кричало всё внутри, – меня же убьют за всё это!”
И оба они, кажется, кричали: он – голосом ребёнка, заслонившего лицо рукой от ужаса, она – голосом покинутой и обиженной женщины, требующей, чтоб ей немедленно доказали, что она – любима, нужна, что без неё мир пуст, а с ней…
– Кем? Кем, ты сказал? Повтори! – требовала она, готовая захохотать, и, обойдя стол, подошла к Артёму в упор, словно собираясь вцепиться ему в лицо. На ней была тугая юбка.
Она встала перед Артёмом и оперлась задом о свой стол.
– Ординарцем, – упрямо и громко повторил Артём, глядя на эту юбку. – Как вы смеете меня задерживать?
В голове его, совсем ему непонятная, появилась откуда-то извне фраза: “Она так нарочно”.
“Она нарочно так, – думал кто-то вместо напуганного и леденеющего
Артёма. – Она нарочно так. Она нарочно так. Ты должен угадать. Ты должен угадать. Иначе она уйдёт, сядет за стол – и тогда всё…”Не отдавая себе отчёта, он, так и сидевший на табурете, вдруг чуть наклонился, взял её за ногу и влез, влез, влез этой своей рехнувшейся рукой ей в тугую юбку – насколько смог, – а смог только до колена, – но это уже было… это уже было кошмаром, расстрелом, червивой ямой.
“Угадал? – вопил какой-то бес внутри Артёма. – Что, угадал?!”
– Ах ты тварь! – сказала Галина внятно и, как показалось, совсем бесстрастно.
Но Артём уже вставал, комната качнулась, застыла как-то боком… откуда-то – он увидел это мельком, словно выпал из разверзнувшегося неба и полетел вместе со всей этой комнатой на огромной скорости, – появились её тонкие, обкусанные губы и потная щека, – и он в эти губы вцепился, пытаясь спастись и не разбиться вдребезги.
Тут же почувствовал, как она одной рукой взяла его за гимнастёрку, собрав ткань в кулак, а другой за шею – очень больно вколов в его кожу даже не ногти, а когти: тварь, тварь, ты тварь! – вот что вопила её рука.
…Взбесившийся, тонкий, змеиный язык её был у него во рту, и сопротивлялся там, и бился, как ошпаренный…
“Чай только что пила, с сахаром”, – подумал кто-то вместо Артёма, потерявшего рассудок.
Вырвав когти из его шеи, она столь же резко поискала что-то в паху у него, никак не умея найти.
– Да расстегни ты это всё, где там у тебя… – велела бешеным шёпотом.
Эти болотные сапоги – они были так неуместны: он спускался вниз с третьего этажа по лестнице на негнущихся ногах. Ноги дрожали.
“Болотные сапоги, потому что ты – в болоте”, – приплыла к нему первая мысль, и он её нёс, и она покачивалась в его мозгу, как палый лист на воде.
Вышел на улицу, не помня как, запомнил только, что, пока спускался, в нескольких кабинетах стрекотали печатные машинки, напоминая каких-то птиц. Птицы клевали буквы. Буквы разбегались в стороны.
Очень удивился, что на улице солнце – оно слепило. А казалось, что должен быть вечер. Казалось, столько всего прошло уже. Целая жизнь взметнулась вверх, рассыпалась, как салют, и пропала.
…И руки тоже у него дрожали.
Он облизал губы. Губы пахли чем-то чужим.
Едва ли не в самое лицо налетела чайка, гаркнула что-то. Он вдохнул, осмотрелся и что-то вспомнил.
Сначала – что тут был Сорокин, и его уже нет.
Потом – что у него были лопаты. Кирки. Ведро. Топор. Тюк с одеждой и болотными сапогами. Бумага для черчения и карандаши.
Артём развернулся и вошёл в ИСО.
Ничего не говоря, он двинулся к инструментам, сваленным прямо тут же, у входа.
– Э! – крикнул дежурный красноармеец. – Ну-ка положь!
Тут в ИСО вошёл другой красноармеец, и Артём узнал своего вчерашнего провожатого.
– Мудень ты берёзовый, где тебя носит, йодом в рот мазанный? – заголосил он.
Артём смотрел на него, как контуженный.
– Забирай инструмент, чего ты его здесь вывалил? – велел провожатый.
– Петро, нельзя, – ответил ему дежурный. – Изъят.