О любви
Шрифт:
– Што ж, упорство невежд убьёт их, и беспечность глупцов погубит их... Прав был Соломон. Продолжай, Симон.
– Намедни, Господи, взяли меня на Пушкинской площади. Милицейские. Сунули в воронок.
– ""Кажи документ", - говорят.
– "А што я нарушил?" спрашиваю.
– "Ты похож на лицо кавказской национальности, ибо черен, и, может быть, даже чечен, и собираешься сделать какой-либо терракт", отвечают. Подаю паспорт. Открыл. Харя безграмотная. Лимитчик, что ли. Читает по слогам: "Имя - Симон, отчество - Ионович, фамилия - Камень, национальность - евр., год рождения - первый, пятого тишри, место рождения - гор. Вифсаида, Тверийской обл. О-о! Земеля! Я тоже тверской! А што это у тебя не написано, какой ты есть нации, а только "евр"?
– "Но-но! Осторожнее, черножопый! Кто ты есть?" - "Так написано же - евр., значит - еврей!" - "Жид, что ли?" - "Нет, - говорю, - был иудеем, а нынче, уж почти две тысячи лет - христианин. Но - еврей. Вот и крест на мне. Нательный".
Показываю. А он: "Знаем мы вас! И в коммуняки, и в христиане записались, штоб нам, славянам, вред нанести! Где отметка о регистрации?" Вот тут мы с Тобой, Учитель, дали маху. Правда, отправлялся я ещё до указа о регистрации, но всё одно... Прокол.
– "Сколь, - спрашиваю, - с меня штрафу?" Знаю ведь, мздоимцы они. И лучшего прикорму, нежели этот указ, не придумаешь. Пасутся на голом месте, сукины дети... Смотрят друг на друга. Боятся продешевить. Потом на меня. Вроде как оценивают мой кожух и шапку. "Сто", - говорит старший" - "Чего?" - "Тысяч!". Я аж свистнул. Работник нынче тут не получает столько в месяц, а этот разбойник за пять минут огребает. Вот, Учитель, тут точно заговор. Что там Ирод со своими мытарями и прокуратор со своими легионами! Вот это размах! Тут я понял - истинно, скоро грядет Твоё второе пришествие!
Выдал, однако, им две бумажки с флагами. Отпустили.
Всё же, Учитель, не удержался я. Грешен. Наказал своей властью проходимцев.
– Ну что Мне с тобою делать, Симон? Опять самовольничаешь, инструкцию нарушаешь. Ты же сам в своих Посланиях призывал во имя Моё не отвечать злом на зло!
– Но, Учитель, призывая к смирению, я утверждал, чтобы, делая Добро, заграждать уста невежеству безумных людей! И это утверждение Ты приветствовал, ибо оно в русле и свете Твоего Учения!
– Гм... Хитрец ты, Симон. Но прав. Что же ты с ними сделал?
– Энурез...
– Это ещё что такое?
– Ну... Сцат они...
– Чего?
– Пи-пи делают... Всё время... В госпитале уж... Редкий случай. Без передыху. Как только примут влагу, так сразу...
– Хи-хи... Всё же жестокий ты, Симон. Всех-то так не исправишь. Да и не поняли они, за что наказаны. Не покаялись.
– Вот пусть и обращаются к экстрасенсам.
– А это ещё кто такие?
– Так. Мелкие фокусники. Усыпление под музыку, якобы исцеляющее от всех болезней. Всё Тебе хотят уподобиться. Прохиндеи, в общем. Но инициативные. Бо-ольшие деньги на фокусах огребают. Жируют оне нынче. Пусть себе. Всё ж народ хоть как-то отвлекается от дурных дел.
– Как же, отвлекают! Вон опять затеяли разборку на Кавказе!
– Так, Учитель, што ж с ими сделаешь? Погляди - главный - опух от злоупотреблений, как Нерон; центурион, тьфу, как его, генерал с треугольной мордой разбирается в основном в шикарных авто и женских коленках, а эти охламоны - один косноязычный околоточный, другой с лукавой мордой. Про Жилина-Костылина - кавказских пленников, не читали, в академиях, видно, двоешниками были, а Хаджи-Мурата почитают за марку коньяку. Вот и сунулись, не зная броду. Мошенники, в общем... Много крови будет. Ведь што страшно война развращает человека, опускается он до скотского состояния, преступает законы и заповеди... Полагает, што всё ему позволено, ибо в руках у него оружие... Ожесточается он... Превращается в насильника, хуже зверя дикого. А всё, вишь, идея Соньки Палеолог им на мозги давит. Предупреждал я Тебя... Третий Рим, третий Рим! Вот те и Рим!..
– Помню, помню твои сомнения. Ошибся Я... И на старуху бывает проруха. Чего уж.
Но ничего. Переболеют. Воистину, нынче они едят хлеб беззакония и пьют вино хищения. Прав был Соломон.
– Тяжело болеют, Господи.
–
Кто ж когда болел не тяжело? Вон иудеи рассыпаны по свету до сих пор. Только начали собираться в землю обетованную. Всё идет на пользу. Главное - не вмешиваться. Кого любит Создатель - того наказывает, и благоволит к тому, как отец к сыну. Правильно поучал Соломон. А то выйдут одни иждивенцы, уповающие на Моё чудо. Ты только подумай, об чём молитвы перед Моими образами возносят?!– Умножь богатство, покарай соседа, помоги сделать карьеру. Ну, ещё здоровья просят себе да близким. Это ещё куда ни шло. Хоть и здоровье своё держат в руках своих. Никто ведь, как царь Соломон, не попросил себе мудрости. Срам! Нет заботы о Душе и любви к ближнему... Забыли Бога в шуме машин. А какая же любовь без Бога в Душе? Ну, что там ещё у тебя?
– Так. Мелочи, Учитель. Побывал в городе моем на Неве.
– Вижу. Доволен, что вернули ему имя твоё. Честолюбив ты. А сие грех. Ну да отпускаю его тебе. Епитимья тебе будет - воздержишься сегодня от общения с женщиной, что нынче спит в избе в твоей постели, не войдёшь к ней.
– Помилуй мя, Господи, за што ж ты караешь меня так жестоко?
– Однако, Симон, опять ты пререкаешься. Ну што есть день? Мгновение! Не зря ж тебе прозвище - Пётр, то есть - камень. Перетерпишь. Да и её естество требует отдыха... Нечиста она будет... А Моисеевы законы нужно соблюдать. Ибо - от Создателя они. Так што невелико моё наказание. Мой грех - люблю и ценю Я тебя.
Так што там в Питере?
– Прибрали маленько. В самом центре. Подкрасили домы и дворцы. Вернули памятник Твоему помазаннику Алексашке-ханыге. Уж очень он удался князю Трубецкому. Люблю я его. Одно слово - символ. Прост и понятен, как крест. А так... всё клеймят врагов нации, ищут ненаших. Тяжело народу жить. Озабочен добычей хлеба насущного. Отсюда - разбой и воровство. Впрочем, как и здесь, в столице. Торговцы всюду. Однако покупателей мало. Ведь большинство-то народу не при ходком товаре крутилось, а хлеб свой зарабатывало своими руками и мозгами. На мели нынче.
Пошел по Невскому. Подле Гостиного - торг. И книги, и газеты. Нашел я там, Учитель, писание Адольфа.
– Которого?
– Который в преисподней в одной камере с Сосо сидит. Переписывают труды друг дружки и из одной миски баланду из крови жертв своих хлебают.
– А-а.... Продолжай.
– Видать, не обойдется здесь без крови, помяни мое слово. Продавец оного труда весь в черном, затянутый ремнями.
– "Кто ж ты есть, братец?" спрашиваю. "Я, - говорит, - патриот!" - "А отчего ж ты, коль патриот, в иноземный мундир старых времен обрядился, как, извини, в театре?" - Выпучил глаза, не понимает. А потом заголосил, как юродивый на паперти, что де подстрекает народ к измене черножопый интеллигент, из-за коих и вся смута, и развал на святой Руси. Народ стал собираться. Уж и молодцы, откормленные анаболиками, появились.
– Чем откормленные?
– Анаболиками, Учитель.
– Это ещё что такое?
– Ну как Тебе сказать? Вот, нахимичили человеки, штоб быстро петушки росли. В корм цыплятам кидают, а они растут не по дням, а по часам. То есть мясо и кости быстро растут. Как князь Гвидон в твоей любимой сказке.
– Ага, понятно. Однако ж мозги-то у них цыплячьи?
– Само собой. А зачем мозги для куриных окорочков?
– Логично, Симон.
– Именно, Учитель. Истинно рука рогатого!
– Тут, пожалуй, ты прав. Помнишь притчу о сеятеле?
– Как же, Господи, как же! Это - зерно, што упало при дороге.
– Верно, Симон. Так чем там кончилось твоя беседа у Гостиного?
– Да какая уж там беседа! Не до слов. Тут уж надо было срочно чудо творить. Вот я возьми да и вознесись, штоб руками не достали. Подвис меж фонарями, как вертолет, прости Господи, и краткую речь сказал. "Опомнитесь, - говорю, - люди! Вам што, крови мало? Используют вас в который раз ваши властолюбивые вожди, как навоз, и забудут. Не рушьте все до основания, было это! Не меч в руках ваших, но кнопка ракетная! Подумайте, оглянитесь. Пойдите в храмы и покайтесь! Да простит вас Господь!"