Нулевой километр
Шрифт:
В тишине. Без навязчивой музыки, растекающейся по салону, без ее всхлипов и моих болезненных вздохов, без разговоров о том, каким по счету стало это предательство в ее жизни. Потому что тишина необходима: ей, чтобы мысленно проститься с подругой детства; мне, чтобы понять, почему даже саднящие костяшки пальцев, оцарапанная скула и лишь чудом избежавший перелома нос, волнуют меня куда меньше, чем привалившаяся лбом к стеклу Щербакова…
Глава 32
Я не знаю, который сейчас час. Время будто остановилось, оборвалось, обозначив свое нежелание передвигать минутную стрелку жутким
Быть может, все дело в этом месте с таким символичным названием? Оно проклято, и плевать, что эта черная дымка разочарования избрала лишь мои плечи, чтобы осесть на бархатистой коже. Нулевой километр – чертова точка на карте, от которой паутиной расходятся тысячи извилистых дорог, и какую бы я сейчас ни выбрала, дальше пойду одна. Воистину обнулилась, ведь кроме пустоты внутри я сейчас ничего не чувствую…
– Поехали домой, – даже голос Максима не будоражит кровь, ведь она только что свернулась в венах от яда предательства. Забила сосуды и стала похожа на дождевую грязь, что расплескивают ботинками помятые байкеры, кажется, вовсе не стесняясь своих опухающих от гематом неприятных лиц.
Словно сломанная неаккуратным ребенком кукла послушно пристегиваюсь ремнем безопасности и упираюсь лбом в холодное стекло. Может, мне это только кажется и оно вовсе не обжигает кожу, но надолго меня хватает:
– Развернись. Нам нужно в больницу, – и еще неизвестно, кто в этом нуждается больше: сердце сжалось до размеров грецкого ореха и настойчиво рвется прочь из моего тела, царапая горло своей сухой скорлупой. И пусть я знаю, что ни один медик не сумеет его оживить, не заставит забиться как прежде, у Бирюкова еще есть шанс:
– Вдруг у тебя сломан нос.
– Нет, – бросает беспечно, а я мечтаю отыскать фонарик в бардачке, чтобы досконально изучить его слегка разбухшую переносицу. Все равно красивую, даже несмотря на небольшое рассечение прямо по центру…
– Откуда такая уверенность?
– Богатый опыт, – криво ухмыляется, но все-таки сворачивает с дороги, теперь петляя по заставленным машинами дворам. – Поверь мне, будь он сломан, даже ты бы это сразу заметила. Так что обойдемся без снимков.
– А голова? – стою на своем, прекрасно помня, как здоровяк в кожаной жилетке умудрился пару раз заехать по ней своим большим похожим на булыжник кулаком, и неодобрительно щурюсь. – Езжай, я все-таки твой начальник и следить за здоровьем своих сотрудников моя святая обязанность.
Все просто: человек так устроен, что наложи он тысячи вето на встречи с родными, миллион раз прокляни свой генетический код, в тяжелую, горестную минуту он все равно вспомнит о матери.
Наверно поэтому, проводив взглядом спину Макса, скрывшегося в рентген-кабинете, я пихаю в пересушенную антисептиками ладошку врача слегка измятую купюру. Поэтому крадучись, как вор, следую за белым халатом, держа в руках перепачканные туфли, и юркаю в палату, благодарно кивая прикрывающему за собой дверь травматологу. Упираюсь затылком в кафельную плитку, пропахшую хлоркой, и стараюсь не шевелиться, наблюдая
за мирно спящей Лидой.В это мгновение я уважаю ее куда больше, чем еще пару часов назад: она хотя бы не пыталась юлить и не разыгрывала спектакль, имитируя любовь, которой не было и в помине. Не поддерживала меня, не смеялась заливисто в трубку, вспоминая яркие моменты из детства, и, отправляя в Столицу, не давала пустых обещаний звонить время от времени… Может, поэтому ее уход для меня не был таким болезненным? Не выкручивал руки и не заставлял раз разом биться головой о больничную стену, как это происходит сейчас?
У меня никого не осталось. Не осталось ни одного человека, с кем я могла бы быть откровенна, перед кем не пришлось бы выдумывать небылицы, умело прикрывая благополучием свою совсем не безоблачную жизнь.
Так будет с каждым, верно? Сначала она, теперь Соколова, предпочитающая дружбе с порочной охотницей за богатеями раздобревшую на домашней выпечке соседку… Также будет с детьми, которым просто не найдется места в моей неправильной жизни: Ярик, возможно, уже не станет бросаться яблоками, но и на простое «пока» никогда не найдет в себе сил, Ленка спрячет брезгливый взгляд за толстыми стеклами купленных мной очков, а Айгуль молча кивнет, тут же спрятавшись в комнате со своим облезлым котом. Это лишь дело времени и чем дольше я позволяю себе к ним привыкать, тем тяжелее перенесу расставание.
– Юлька? – вздрагиваю, вскидываясь на звук хриплого женского голоса ,и отчаянно хочу податься вперед… Прижаться к ее груди, и выплакать все слезы, что туманят глаза, заставляя металлическую кушетку расплываться… Упасть рядом с ней и спросить, почему все к кому я тянусь в конечном итоге выбрасывают меня на обочину, почему не проходят проверку расстоянием, легко находя мне замену? Почему я до сих пор не научилась улыбаться, смотря вслед предателям, а она так ни разу и не произнесла это заветное слово «прости»? Спросить и ощутить на своей спине поглаживание теплых родных ладоней…
– С Жорой что? В милицию забрали? – только глупо ожидать чего-то подобного от основоположницы странной человеческой традиции открещиваться от меня, как от прокаженной. – Не молчи!
– Хорошо все, – сглатываю, и теперь еле держусь на ногах, прибитая осознанием собственной глупости – зачем я пришла? Зачем стою здесь, разглядывая ее заспанную физиономию и почти не сопротивляясь алкоголю, до конца не выветрившемуся из крови, мечтаю найти успокоение в материнских объятиях? Зачем, если, по сути, мы с ней чужие?
– Хорошо. Жора твой на работе.
– А дети?
– Спят. Наверное… Лида, – обращаюсь к ней еле слышно и теперь прочищаю горло, удерживая на языке те вопросы, что ей, как матери, никогда не задам. – Мне нужно в Москву. Твой лечащий врач этого не одобряет, но я думаю, что тебе пора возвращаться.
Иначе я потеряю последнее, за что еще стоит держаться – Руслана, с которым всегда все предельно ясно и ножа в спину ждать не приходиться. Ему мою душу никогда не задеть.
– Заплачу медсестре, чтобы она ставила тебе капельницы на дому и, возможно, пару недель помогала по хозяйству.
– Но…
– У меня работа, – показ, от которого я едва не отказалась в пользу нелепых надежд, что мое пребывание здесь что-то может исправить. – А Голубев любитель приложиться к бутылке. Кто-то должен быть рядом с детьми, когда он переберет с выпивкой. Так что, если ты дашь согласие, в среду тебя выпишут.
– А как же Ленкина свадьба? – бередит мою рану и даже порывается дотянуться до костылей, когда я вздрагиваю от одного звука этого имени. – Случилось что? Ты сама на себя непохожа.