Новая Никея
Шрифт:
Вот – император Константин. В одном из воплощений он – апостол Андрей; в другом – Давид, отец Соломона; в третьем – Моисей. А вот и Николай Чудотворец, разбивший Арию нос на том самом Никейском соборе, он же – апостол Петр. А вот и непутевый Афанасий, враг номер один; ну здравствуй, дружище Симон Зилот! Вся апостольская группа – в сборе. Недостает Марии Магдалины, но она на задании, подлетит чуть позже.
Я должен был догадаться! – радостно заявляет Арий, он же Фома. Ухмыляется. Посылает импульс любви всему собранию. В ответ Арий получает удвоенную порцию любви, водопад любви. Какие там враги, какие там убийцы?! Одни лишь вечно-родные физиономии (если можно это здесь так назвать), с которыми съеден пуд соли, выпито море радостей и горестей. Все они идут друг другу на воплощение матерями, сестрами, отцами, племянниками, оппонентами, судьями, карателями, учителями и учениками. Регулярно меняют пол, чередуются
Из-за спин присутствующих выглядывает Александр Константинопольский (приглашенная душа, из соседнего кармического круга). В астральных своих ладошках он держит пузырек (вернее, астральную проекцию пузырька). Он тоже улыбается, но загадочно, если не сказать – глумливо.
– Как договорились, – говорит он Арию.
– Спасибо, добрый человек, – улыбается Арий. – Пособил старику. Но яд у тебя – мадера. Бочкой отдает.
– Химия еще плохо развита на этой планете, – констатирует «Александр». – Со временем мы научимся делать это лучше.
– Арий, на Совет!
А вот и Гид. В Мире Душ у него трудно выговариваемое имя, наподобие эльфийского. Арий зовет своего учителя Феодос. Когда воплощается в Руси-России (а такие случаи известны) – кличет Федотычем.
– Готов! – отзывается Арий. – Здорово, Феодос! Как вы тут без меня, справляетесь?
– Твоими святыми молитвами, – отвечает Феодос меланхолически-иронично.
– Проваливай, гнусный еретик, – говорит Константин-Андрей от лица всего собрания. – На Совете дадут тебе тумака, и полетишь прямой дорогой в ад, в кипящее озеро. Будете там вместе с Иудой Искариотом жариться, точно барбекю.
– Не слушай этого пустомелю! – Арий не успел заметить Иуду из Кариафа; тем временем, Иуда (когда-то Иуда) перемещается из-за спин собравшихся и встает рядом с Андреем. – Все будет отлично, вот увидишь.
– Да знаю я, – говорит Арий-Фома. – Пересечемся после Совета. Без меня ничего не планируйте, сразу предупреждаю. Чтобы потом не было жалоб, что я вам все испортил.
***
В этот момент все правоверные христиане, читающие труд сей, плюнули, перекрестились и пошли прочь. Счастливого пути, братья и сЕстры. Мы продолжаем с теми, кто остался. Никто не остался, все ушли? Превосходно. Я, некогда Арий, буду говорить сам с собою, словно бы старый брюзгливый дедок, в абсолютной пустоте.
Но нет, пустоты не будет. Из темноты беспамятства выходят души. Еретики, сгоревшие на всевозможных кострах (в том числе тамплиеры). Сгнившие в тюрьмах философы. Женщины и дети, убитые только за то, что осмеливались исповедовать свою (катарскую) веру, отличную от официальной, – там, у Монсегюра, на юге Франции. Зарубленные мечом, запытанные в подвалах, утопленные в каналах Амстердама и Брюгге. Повешенные. Сожженные в своих раскольничьих скитах. Красивейшие женщины Европы, истребленные под видом ведьм. В большинстве случаев – просто отказавшиеся спать со своими будущими палачами. Мыслители, запуганные и запутавшиеся; мистики, не получившие ответов на свои вопрошания о Боге. Тысячи людей, проклявшие Бога и Его творение, осудившие Бога за то зло, которое Он отказывается сдерживать, – и сгинувшие в своем отчаянии. Люди, по глупости открывшие свои тайны на исповеди – и наказанные за это казнью своих друзей. Царевич Алексей, «Овод». Не счесть таких историй.
Кажется, Дэн Браун что-то говорил об иллюминатах? Верно, они тут как тут. Джордано Бруно, сгоревший как свеча на площади Цветов в Риме. Галилей, которому заткнули рот, показав орудия пыток. Ньютон, обнаруживший приписки к Евангелию и испугавшийся печатать эту правду. У них тоже свой счет, и этот счет – подлежит оплате.
(А потом простецы с изумлением вопрошают, отчего это монахи вылетают из парижских окон, да прямо на якобинские пики. А чему тут удивляться? А то, как складно в России горели и рушились православные храмы после 1917 года, когда священники тысячами гибли от пуль красных дьяволят – спросите себя, к чему была устроена эта вакханалия? А Тридцатилетняя война? Неужели католики всерьез рассчитывали, что можно безнаказанно сотнями лет жечь людей, и это сойдет им с рук?)
Души однажды загубленных людей сосредоточились вокруг души, которая когда-то называла себя Соломоном, Фомой, Оригеном, Арием, Несторием, Максимом Исповедником, Антонием Падуанским, Якобом Беме, Боттичелли, Карло
Гоцци, Шуманом. Словно бы армия мертвых встает за спиной у Арагорна, будущего короля Гондора. Мы рассчитываем на тебя в этом воплощении, говорят они. Ведь ты – один из нас. Ты был пытан, ты горел. И мы хотим, чтобы ты отомстил за нашу бесславную смерть. Чтобы ты сказал за нас слово на Новом Никейском соборе. Чтобы ты довел свое дело, начатое Арием, до логического конца – упразднил ублюдочную троицу, во имя которой нас убивали. Чтобы ты низверг с алтарей позорное орудие казни, именуемое у них орудием нашего спасения. Чтобы ты заставил их отказаться от вздорной мысли, что Иисус из Назарета – Бог, что Он искупил наши грехи своей крестной смертью, что мы – грешны и прокляты от Адама. Пепел Клааса стучит в наше сердце, и этот пепел – мы сами. Сделай то, к чему ты призван, – и наша гибель не будет напрасной. Тогда мы успокоимся.Братья мои и сестры мои, отвечает им некогда Арий. Месть – скверное чувство, сотканное из низких вибраций агрессии, обиды и страха. Поверьте: вы все уже не по одному разу рождались, чтобы мстить за себя. Последний раз вы приходили сюда гестаповцами, а ваши жертвы – некогда ваши палачи – затравленными евреями прямиком отправлялись в печи Освенцима. Это бессмысленно, говорю я вам. Те, кого вы убивали в прошлый раз, готовятся к реваншу, и они получат такую возможность, помяните мое слово, – но этому не будет конца, если кто-то не остановится первым. Остановитесь. Вспомните у апостола Павла: «Не мстите за себя, возлюбленные». Правда, потом он смешно написал: «… но дайте место гневу Божию». Бог – не гневается, вы должны знать. Если Он гневается, то это – никакой не Бог. Савл из Тарса может гневаться, не переставая, что он и делает всю дорогу, из жизни в жизнь; Бог – никогда. Удивительно, но когда-то Павел был Гомером и Франциском Ассизским. Как это примиряется в одной душе – не могу знать, здесь тайна. Но однажды я узнаю.
А сейчас – давайте немного постоим в молчании и поразмыслим. Мертвые молчат, и Арий молчит вместе с ними. Наконец, Арий говорит:
Братья и сестры! Все на этом свете идет своим чередом, своим кармическим темпом, и ускорить ничего нельзя. Я, со своей частной правдой, слишком поторопился на Никейском соборе. Народы не готовы были принять Иисуса-человека, им нужен был Христос-Бог. Человечество не может так просто отказаться от веры в идолов. Оно еще очень незрелое, как капризные дети. Им, народам, по большому счету, все равно, во что верить – в раскрашенный пень, в золотого тельца, в Артемиду Эфесскую, в Божью Матерь или в Никейскую Троицу, невелика разница. Важно, как человечество верит. Если оно запросто готово, ради своей частной правды, сжечь своего оппонента или заткнуть ему рот – вера дефективна и убога. Миллиарды верят убого; это – факт истории, многажды доказанный войнами и кровью. Напротив: если единичные люди из миллиардного сонма правоверующих готовы поступиться своей частной правотой во имя любви, во имя ненасилия – считаем, они готовы принять новое слово, подняться над собой. Старая Никея была не готова принять, и мой сломанный Николой Чудотворцем нос – тому пример. Посмотрим, откликнется ли Никея Новая, и останется ли в порядке мой нос. Честно говоря, не уверен. Так для кого же я стараюсь: для миллионов или для единиц? Для единиц. Но это меня не страшит. Как Иисус часто говорил нам: не бойся, малое стадо! Нас было 12, потом 70, потом 500. И мы – перевернули мир. Вернее, мы вспучили его, как закваска вспучивает тесто. Теперь мы рискуем угореть, задохнуться в собственной вони. Надо скорее открывать окно, проветривать.
Недостаточно указать человечеству на то, что оно задыхается в своем идоловерии, под видом веры в самых благих и милосердных богов. Выдуманных богов, лакированных богов, утилитарных богов, богов от хворей, от бедности и от бессилия – больных, бедных, бессильных, ущербных богов – как и те, кто их выдумал. Что люди и до сего дня падки на чудеса и знамения, в ущерб слову истины и состоянию просветленной души. Чудеса – это те же идолы, идолы-события. Истина выше чудес и знамений, выше экстаза, выше догмы. Свидетельствовать об Истине, свидетельствовать о Свете, свидетельствовать об Огне, свидетельствовать о Любви – вот к чему призывает нас наша вера.
***
Итак, я, некогда Арий, сижу в одном из питерских офисов и сочиняю доклад для нового Никейского собора. Раннее утро, непривычно холодный май 2009 года. У меня не выходило сберечь свои книги, их постоянно жгли, затыкая мне (нам) рот. Но рукописи, как известно, не горят; они печатлеются на скрижалях сердца и однажды проступают на свет. Можно сжечь книгу или человека. Но нельзя истребить душу, ибо она бессмертна. И она вернется, чтобы завершить дело, к которому была призвана тысячелетия назад. Доклад написан в свободной форме, на стыке философского эссе, площадной проповеди и юмористического рассказа. Юмористического? Еще бы! Среди нас, в нашей обойме – О.Генри, мастак на такие дела. И потом: кто хоть однажды побывал на средневековых соборах – тот в цирке не смеется. Клоунада еще та; клоуны – мы, а зрители – весь мир.