Ностальгия
Шрифт:
— Такая жила, — говорит один, — Удавится, но не даст девочку, даже если та не прочь.
— Собака империалистическая, — отвечает второй, — Как будто ей работать. Так и норовит последнюю копейку вытянуть из трудового народа. Ткнуть ей в морду ствол и попросить вежливо. Никуда не денется. Сказано же в книге — от каждого по способностям, каждому по потребности!
— Нельзя, — вздыхает революционер, — Пожалуется карга сеньору капитану, он тебе морду разобьет. Получится, что мы виноваты в нарушении революционного порядка. Хотя — убей меня, не пойму — как может проститутка вписываться в революционный порядок? Получается — она вне революции, чуждый элемент, а значит — вне закона. И любой революционер вправе ее искоренить. Так что деваться ей будет некуда. А, товарищ? Как думаешь?
Товарищ не успевает зачитать свою реплику. Пока он подыскивает цитату из революционного Талмуда, я наставляю на них ствол.
— Привет, салаги, — говорю им, высунувшись из-за заднего борта, — Службу
Убежденный революционер Роберту Велозу хватает винтовку. Убежденный революционер Роберту Велозу пытается развернуть длинный ствол в тесном пространстве между пассажирским сиденьем и ветровым стеклом. Двумя выстрелами — что поделать — в спину, я прекращаю его революционный путь.
— Ты! Быстро взял его и тащи вперед, — приказываю второму, высоко вздернувшему руки, — И шутить не вздумай, я тебя насквозь вижу. Рыпнешься — буду тебя живьем в воду опускать. По кусочку. Понял?
— Понял, сеньор, — лепечет гроза контрреволюции. Косясь на ствол пистолета, шустро обегает машину и вытаскивает труп на песок.
— Поживее, Роберту, — тороплю я.
Потея, солдат волочет тело товарища к причалу. Он так испуган, что даже не обратил внимание на то, что я назвал его по имени.
Позднее, через несколько дней, когда я пытался собраться с мыслями и понять — на кой мне все это надо, я так и не вспомнил — почему я решил ехать на трофейном джипе именно в комендатуру. Ночью, на угнанной машине, практически не зная дороги. Но, как говорится, пьяным и дуракам везет. Так как я в тот вечер не пил, вывод напрашивается сам собой.
Когда я еду по ярким улицам, сознание мое выкидывает странные фокусы. Вот я выруливаю из-за перекрестка, вижу людей, выходящих из сияющих стеклянных дверей, и вдруг рябь наползает на глаза. Искры какие-то вокруг, как помехи на прицельной панораме. Мгновенье дурноты — и вот я снова в расшатанном джипе, но уже совершенно в другом месте. Я дивлюсь капризам моего зрения, но путь мой, тем не менее, продолжается без приключений. После очередного приступа дурноты я вижу ворота комендатуры. Чудеса, не иначе. Возникает и впоследствии крепнет ощущение, что меня ведет кто-то, как на веревочке. Я лишь кукла, что послушно открывает рот и дергает конечностями.
Сонный часовой открывает ворота, даже не удосужившись посмотреть, кого нелегкая принесла. Фары слепят его. Нетерпеливо сигналю. Щурясь и прикрывая глаза рукавом, он растаскивает тяжелые створки. Одна мысль крутится у него в голове — доложить сеньору тененте сразу по возвращению сеньора капитана. Спрыгнув с машины, дожидаюсь, пока он с жутким скрипом закроет решетчатые произведения колониального искусства. И только потом бью его ногой в солнечное сплетение. Наручники из джипа сильно пригодились — пристегиваю хватающего воздух широко раскрытым ртом парнишку к металлической скамейке караульной будки. Из слетевшего с головы берета получается прекрасный кляп.
— Если будешь сидеть тихо — останешься в живых, дурачок, — говорю в испуганно вытаращенные глаза, — Сейчас дам тебе в морду, кровь не вытирай. Скажешь, что на тебя напало сразу несколько человек и ты храбро бился, пока какой-то враг революции не ударил тебя по голове и ты не потерял сознание. Понял? Кивни — понял или нет!
Парнишка в трансе. Еще не отошел от жуткой боли в животе. Как загипнотизированный, он качает головой. Мне вовсе не хочется быть убийцей младенцев. Хотя к этой гребаной корпоративной революции у меня счетов поднакопилось. Хлестко бью его в глаз. Голова на тощей смуглой шее мотается, как неживая. Кровь из разбитой брови струйкой стекает по лицу. Кажется, перестарался немного — пацанчик в глубоком нокауте. Увешанный чужим оружием и подсумками поднимаюсь по каменным ступеням. Весь караул — не больше отделения. Дежурный в холле. Часовой в подвале. Отдыхающая смена в комнате на первом этаже. Дежурный по комендатуре — лейтенант Маркус, в комнате напротив дежурного. Патруль из трех человек на маршруте. Возвращается через пару часов. Трое с сеньором капитаном — комендантом, уехали на “операцию”. Больше в котелке паренька ничего обнаружить не удалось. Ну что ж. Я может и псих чертов, но морпехом все же остался. Знакомое состояние отрешенности от происходящего, смешанное с азартом атаки, охватывает меня. Я улыбаюсь хищно так, словно снова иду в строю и за спиной — надежная броня “Томми”, готового открыть огонь прикрытия в случае малейшей необходимости. Я толкаю створку тяжелой двери и она распахивается неожиданно легко. Капрал-дежурный отрывает сонную голову от жесткого стола, я не вижу его, я только смутно ощущаю его силуэт в темном углу, я поднимаю ствол и пересекаю холл в три прыжка. В тот момент, когда капрал зажигает настольную лампу и произносит “кто здесь?” я нажимаю на курок. Тяжелый дробовик гулко бухает почти в упор и сеньор cabo умирает, не успев даже помыслить о сопротивлении. Картечь опрокидывает его со стула на спину и он замирает на полу кучей окровавленных тряпок. В ответ на выстрел что-то падает в одной из комнат — не иначе, кто-то сверзился в темноте с нар, разбуженный грохотом, но
я уже у дверей, я вышибаю ее тремя выстрелами в упор, картечь насквозь прошивает облицовочный пластик, и тут же я закатываю в стонущую темноту рубчатое яйцо — трофей, снятый с пояса пламенного революционера на берегу у крилевой фермы. И в момент, когда остатки дверей вылетают в коридор вместе с яркой вспышкой, я стреляю через дверь комнаты дежурного. Один раз, второй, третий. Щелчок. Помповик опустел. Бросаю его на пол и снимаю со спины винтовку. Вкатываюсь в пахнущую порохом и пылью сбитой штукатурки полутьму. Тусклое дежурное освещение высвечивает стонущего на полу человека. Видимо, картечь его задела, когда он подбежал к двери. Не повезло вам, сеньор тененте. Не приближаясь, добиваю его короткой очередью. Быстро осматриваю комнату. Больше никого. На всякий случай стреляю в коммуникатор армейского образца, что стоит на столе. Больше средств связи в комнате не обнаруживаю. В ящике стола нахожу фонарь. Пятно света упирается в дымную взвесь, наполняющую караульное помещение. Может и остался там кто, мне рисковать ни к чему. Гранат всего две, да и шум от них такой, что вот-вот сюда сбегутся революционеры со всей округи. Жаль, “мошек” нет. Без привычного оснащения чувствую себя, словно голый.Все во мне вопит и протестует — “сматывай удочки, болван!”. Ругая себя последними словами, бегу в подвал. Часовой уже у дверей. Выстрелы отсюда не слышны, но вот сотрясение от взрыва заставило его поволноваться.
— Что случилось? Имперцы? — тревожно спрашивает он.
— Открывай быстрее, амиго. Нападение.
— Пароль скажи, — требует бдительный часовой.
Подавляю желание прошить его очередью через дверь. Кто ее знает — возьмет ли ее граната? Ожидаемый пароль, который полуграмотный солдат революции бесконечно перекатывает про себя, чтобы не дай бог, не забыть, читаю, словно с листа.
— Тухлая рыба!
Скрежет замка. Дверь распахивается. Выражение бесконечного удивления застывает на физиономии часового, когда я бью его прикладом в лоб. С этим выражением он и приземляется на пол, с лязгом и звоном раскидав свое оружие и ключи. Господи, да это ж детский сад какой-то! Если тут все такие, какого хрена батальон мобильной пехоты не сбросить? Они ж тут всех как кроликов гонять будут!
Звеня ключами, наконец, открываю первую камеру. Удивленные и настороженные лица. Все столпились у дальней стены, только один, видимо, уже двигаться не может, лежит на куче соломы, прижимая руки к животу.
— По-имперски говорит кто-нибудь?
— Все говорят, — отзывается небритый мужик со впалыми щеками, — Чего надо-то?
— Вот ключи, камеры откройте. Сваливайте все, и быстро. По домам не разбегайтесь — накроют сразу.
Я кидаю ключи на пол. Сначала медленно, словно не веря, а потом все быстрее, люди-тени выползают на свет. Они все поголовно босы. Волосы их свалялись в засаленные колтуны. Худые тела прикрыты гнилыми лохмотьями.
— Скорее, враги революции, — тороплю я, — Пока патруль не вернулся. Нашумел я прилично, вот-вот товарищи понаедут.
Кто— то медленно ковыляет к выходу. Кто-то ковыряется с замкам камер. Двое дерутся за ломоть кукурузной лепешки, найденной в тумбочке часового. Стою у стены, наблюдая этот бедлам. Все новые люди выползают из камер. Косятся недоверчиво на меня -не провокация ли?
— Быстрее, черт вас подери! Быстрее! Расстрелять вас и без меня могли! Поднимайтесь! Живо наверх. Прячьтесь. По домам не расходитесь — вычислят.
Мой резкий голос подхлестывает некоторых. Бряцанье железа за спиной — кто-то поднимает дробовик часового.
— Не пойду я! Они подумают, что я действительно виноват! — отбивается какой-то толстяк с выбитыми передними зубами.
— Хрен с тобой, жиртрест, — сплевывает лысый, сухой, как плеть мужичок среднего роста, — Подыхай тут!
Вместе со всеми проталкиваюсь к выходу. Я свое дело сделал. Под подошвой мокро чавкает. Какой-то доброхот перерезал бесчувственному часовому горло. Черная кровь растаптывается босыми ногами по пыльному бетону. Та же картина во дворе. Ворота настежь, пацанчик свешивает на плечо размозженную голову. Не пригодилось алиби тебе, юный пособник революции. Черные тени растекаются по улице. Где-то слышится вой сирены. Наверное, по нашу душу. Далеко за домами слышится выстрел. Еще один. Бегу вместе со всеми по тротуару, прячась в тени густых живых изгородей. Понимаю, что сваливать надо и от толпы отрываться как можно быстрее, но дальше разгрома комендатуры план мой не простирался. Я абсолютно беспомощен. Фары выехавшего из-за поворота джипа слепят меня. Патруль открывает беспорядочную пальбу. Пули высекают каменную крошку из мостовой. Кто-то визгливо кричит, умирая. В домах напротив вспыхивают окна. Любопытные свешиваются с балконов. Высокий парень впереди хватается рукой за бок и валится мне под ноги. Действую автоматически. Падаю за еще теплое тело и открываю огонь длинными очередями, бью по свету фар. В глазах мелькают разноцветные пятна. В наступившей темноте я слеп, как котенок. Патруль или полег весь, или лежит под машиной — не привыкли солдаты революции к сопротивлению. Семеню куда-то, слепо шаря одной рукой перед собой. Вокруг быстрые шепотки. Стонет кто-то жалобно. Где-то сзади — опять длинная очередь. Рука хватает меня за локоть.