Ностальгия
Шрифт:
— Не-а. Не женился. Подруга вот есть. Закачаешься, какая, — хвастаюсь я, — Железками понемногу приторговываю.
— Не женился? А тогда чего слинял-то?
— Да как тебе сказать. Это сейчас все хорошо вспоминать. А тогда — достала меня тупость эта. До печенок, — я кручу вилкой кусочек рыбы на тарелке, — И жена у меня была. И дочь есть, большая уже. Развелся лет пять назад.
— Тоже достало? — понимающе спрашивает Гус.
Я неопределенно киваю.
— Француз, ты как был перекати-поле, так им и сдохнешь, — совершенно беззлобно констатирует Эрнесто.
Я удивлен. Такие отеческие нотки звучат в его голосе, что
— На самом деле, у меня все хорошо, — говорю я, словно оправдываясь, — Есть свое дело, правда, маленькое, есть где жить, с кем спать.
— Да не то это все, — заявляет Гус, жуя мясо, — Ты как был морпехом, так им и остался. А то, что слинял, ни хрена не изменило. Тут ведь у вас сложно все. Воля, блин. Что с ней делать-то? На хлеб мазать? Так масло повкуснее будет. Что, не так? Не надоело еще свободное предпринимательство? — последнюю фразу Гус произносит с издевательской гримасой.
— Не знаю, Гус, может ты и прав. Знаешь, старик, а взвод тебя сильно изменил. Солиднее сделал, что ли… Нипочем бы не поверил тогда, что ты вот так говорить можешь. Тебя ж кроме драки и девок и не интересовало ничего.
— Я повзрослел, мать твою, — Гус склоняется ко мне, — А вот ты — постарел. Чувствуешь разницу, Француз? Но все равно, я рад тебя видеть. Просто чертовски рад. Это ж надо — как тесен мир. Захожу выпить холодненького в первую же забегаловку, и встречаю тебя.
— Наши-то где?
— Да кто где. Пораскидало. Взводный теперь уже комбат. Подполковник. Сало в офицерскую школу свалил, белой костью заделался. Кто-то пенсию выслужил. Дарин облажался — на мину наступил. Закопали.
— На мину? На учениях что ли? — удивляюсь я.
— На Тринидаде высадку отрабатывали. Какой-то выблядок из местных самоделку на берегу установил. Дарин и вляпался. Ноги напрочь оторвало. Только и мелькнул жопой в воздухе.
— Блин! — с чувством говорю я. — И до вас докатилось, значит?
— Что значит, “и до вас”? — подозрительно спрашивает Гус. — С нас оно и началось. В колонны на марше стреляют. Тропы в джунглях минируют. В военном городке снайпер двух баб замочил. Среди бела дня. Из магазина шли.
— Я думал, только у нас такое говно, — качаю я головой.
— Оно везде. И скоро каша будет крутая. Все к тому идет. Жопой чую. На Тринидаде часовые уже конкретно оборону держат. Стреляют там каждый день. Боеприпасы оттуда вывозят, склады чистят. Увольнения отменены. Тут еще попроще, у англиков. А у латинцев — полная труба. Ты в курсе, что у них набор запрещен? Больше оттуда ни одного рекрута. И всех, кто оттуда призвался, потихоньку перевели к черту на кулички. Независимо от званий и заслуг.
— Чего, думаешь, заварушка будет? — я понижаю голос.
— Тоже мне, тайна, — хмыкает Гус. — Однозначно будет. Все бы ничего, но эти их лозунги “Шеридану — демократическое правление” да “Долой имперских оккупантов”… Сам знаешь, Генрих и не за такое в пыль растирал.
— Давно пора, однако — задумчиво замечаю я. Гус только молча кивает.
За разговором мы незаметно опорожняем несколько кружек. Приятное легкое опьянение охватывает меня. Я всегда был слабоват на спиртное. Бар постепенно наполняется народом. Голоса, смех, звон посуды и музыка начинают сливаться в неповторимый звуковой фон, присущий небольшим забегаловкам. За этим фоном я не сразу слышу трель коммуникатора. Ника. Я совсем забыл
про нее.— Ты где, чудовище? — спрашивает она.
Гус с любопытством косится на ее лицо.
— Я в “Треске”, кошка, — говорю я с улыбкой, — Встретил старого друга.
— Алкоголик, — шутливо выдает Ника, — Познакомил бы нас, что ли?
— Конечно, милая. Дорогая, это мой друг Эрнесто Фар. Уорент-офицер морской пехоты. Эрнесто, это Ника Шкловски… мой близкий друг.
— Рад знакомству, мисс, — склоняет коротко стриженную голову Гус.
— И я рада, Эрнесто. Вы посетите нас сегодня?
Все— таки Ника бесподобна. Откуда эта интонация у дочери мелкого имперского служащего? А эта улыбка?
— Увы, мисс, не сегодня. Через час я должен уехать. Мне очень жаль, — чопорно говорит Гус.
— И мне жаль, Эрнесто, — цветет улыбкой Ника. Поворачивается ко мне, — Ты заедешь за мной, чудовище?
— Да, через часок, дорогая.
— Я уж подумала, ты меня бросил, — хихикает Ника. Улыбается Гусу и обрывает связь.
— Не дождешься, — говорю я, пряча коммуникатор в карман.
— Ну, все-таки жизнь твоя не так пуста, — подкалывает меня Эрнесто.
— А то!
Оставляю Гусу свой номер. Беру с него обещание позвонить сразу, как только будет в Зеркальном.
— Слово! — божится Гус.
Я смотрю в его лицо. Продубленное солнцем, битое морским ветром и песком. На мощные желваки. На морщины вокруг глаз. На седые виски. Гус не то, чтобы сильно сдал, но стал как мореное дерево, что ли. В нем трудно узнать того, прежнего, молодого и бесшабашного Гусеницу. Трудно, но можно.
— Береги себя, унтер. Не подставляйся, — прошу я его.
Он смеется в ответ. Глаза его серьезны.
— Да брось, Француз. За меня теперь в говно лезут тридцать лбов, типа тебя, только умнее. А я иду тихонько сзади, и даю им подсказки, как не испачкаться. Все будет нормально.
Мы крепко жмем друг другу руки. Я расплачиваюсь за выпивку. Автопилот выводит машину в расступившийся уличный поток. Мне хорошо и грустно. Гус, старая ты сволочь… Как, однако, тесен мир…
— Мне понравился твой друг, — сообщает Ника, прижавшись щекой к моему плечу, — Он чем-то похож на тебя.
— Такой же старый? — уточняю я.
— Ты не старый. Ты зрелый, — возражает она, — Сколько можно повторять?
Я легонько прикасаюсь губами к ее лбу. Обвиваю рукой плечи. Ника закрывает глаза и тихонько улыбается.
— Маленькая лгунья.
“Форд” уверенно петляет по городским развязкам, приближая нас к дому. Многоцветные зеркальные башни возносятся над нами к самым облакам. Отражаясь от полированных граней, вечернее светило яркими брызгами разлетается по соседним башням, снова многократно дробится и каскадами света сваливается на нас. Сколько живу в Зеркальном, все не могу привыкнуть к этой красоте. Свет слепит глаза и не дает увидеть ничего, кроме ярких разноцветных лучей, скрывающих грязные подножия великанов и многочисленные полицейские патрули вокруг. Огромные рекламные сполохи возникают в воздухе, манят, чего-то обещают, пронзают звучными аккордами, цветут улыбками и довольными лицами. Мы проносимся прямо сквозь них. Некоторые из них еще и пахнут. Духами, пряностями, свежим морским ветром. Иногда банальным пивом или жареным мясом. Каскад запахов обволакивает нас, мы несемся сквозь соблазнительные ароматы и запах волос Ники смешивается с ними.