Ностальгия
Шрифт:
— А не жалеете, что тут оказались?
— Сначала жалел. Особенно в чистилище. Думал, сдохну. Вам не понять, мэм. Вы извините, я не в обиду. Просто в офицерских школах это как-то без ломки проходит, что ли… А с рекрутами — это же мясорубка. Кто выжил — тот морпех. Я вот выжил. Потом ничего, втянулся. Даже нравиться стало. Жизнь размеренная, четкая. Насыщенная. Делай, что должен, и будь что будет. Квартирка у меня хорошая была в Марве. Уютная. Отрывались с друзьями по полной — здоровье и деньги позволяли. Такая жизнь затягивает. Молодым служить здорово, хотя и жилы на службе тянут — не расслабишься. Потом, в пятьдесят первом, на Форвард скинули, от моего взвода там едва половина осталась за три месяца. Там я и сержанта получил. Там на жизнь по-другому смотреть начинаешь. Когда видишь, как твоя пуля из человека мозги вышибает, или как летуны в минуту полгорода поджаривают. Идешь по лесу, треплешься с корешем, он тебя спрашивает о чем-то, ты отвечаешь, он молчит, смотришь — а такблок уже моргает. Был человек, и нет. Снайпер там, или мину проворонил. После Форварда не в кайф мне все стало. Если понимаете, о чем я, мэм…
— Кажется, понимаю, — серьезно говорит О’Хара. Сидим близко, я даже вижу легкие складки
— Так вот, вернулся я через три месяца обратно, нас на переформирование кинули, треть роты как слизнуло, я от второго контракта чуть разменял. Почти три года еще впереди. И как представляю, что вот эти лбы, что в моем отделении, кого я каждый день по утрам лично осматриваю, и морды чищу, и всю их подноготную знаю, случись чего — раз — и нет их, куски мяса вместо них, так руки опускаются. Ну и сам на жизнь как-то по новому стал смотреть. Изнутри, что ли. Лениво все, как во сне. К девкам тянуть перестало. К психам ходил, они мне там что-то в черепке поправляли, сказали про какой-то там синдром. Ерунда, сказали, пройдет. Особо легче не стало. Это знаете, мэм, как раненым обезболивающее дают, боль есть, ты точно знаешь, что есть. Ты фигеешь от того, какая она большая. Просто не чувствуешь ее пока. Так и у меня. Не страх, но что-то такое, без чего невкусное все, пресное. Отсутствие смысла, что ли… Задумываться начал, для чего живу, и прочая фигня. Во имя чего погибаем и людей пачками крошим. Оно конечно — Император, во имя Империи и так далее. Но это все слова. А что на самом деле? Пить пробовал — едва ласты не склеил. Не помогло. Читать начал много. Карьеру забросил. Отделение у меня было — залюбуешься, драл я их по-черному. Делал все от и до. Все, что положено, но не больше. Неинтересно стало. Резьбы не стало, а без резьбы в Корпусе — никуда, вы же знаете. Дух, который нас такими, какие мы есть делает, исчез. Улетучился. В общем, дотянул я до конца контракта. Ротный уговаривал остаться, я ни в какую. Ушел.
Мы молча сидим, думая каждый о своем. Я прихлебываю свой кофе. До смены патруля еще час, мои успокоились, или надоело им играться на улицах. Лейтенант взглядом проверяет доклады с маршрута. Я переключаю свой пульт на такблоки старших групп, наблюдаю за патрулями глазами их прицельных панорам. Все в норме. Медленно прохаживаются. Не курят, не болтают. На женщин не глазеют. Чуть позже надо будет выехать, обозначить присутствие. Копы где-то застряли, видимо, на гауптвахте все еще торчат.
— Ивен, — обращение по имени выглядит в этих стенах так неуместно, что я едва удержался от удивленного взгляда. В последний момент опустил глаза, — Скажите, а вам на гражданке никогда не казалось, что вы там лишний? Как будто все вокруг неправильно?
— Да как вам сказать, мэм. Поначалу казалось. Потом привык, видимо. У меня дружок с тех времен, Гус, взводом сейчас командует в первом третьего. Он мне как-то недавно сказал, что я как был морпехом, так им и остался. Наверное, он прав. Вдруг понимаешь, что все время сравниваешь, как то же самое выглядит в армии. Всюду — в магазине, на заправке. На переговорах с клиентами. И вроде лет прошло сколько, а все равно все старыми мерками меряешь. Но самое смешное, мэм, я вот снова тут, хотя и не по желанию, и все такое тут знакомое, а я уже другой. Как будто сверху на все смотрю. И все так привычно, что делается почти без моего участия. Словно и не уходил вовсе. И постоянно думаю там, где думать не нужно. Представьте, вот есть дерево. Ты его десять лет каждое утро видишь, и знаешь его до листика. И вдруг однажды замечаешь, какое оно красивое. Зеленое, прохладное. Будто другими глазами на него смотришь. Как думаете, мэм, старость это? Или у меня крыша окончательно едет?
— Да что вы, Ивен, какая старость, ей-богу… Вы моложе своих лет выглядите, я даже думала, что омолаживание пройти успели…
Я усмехаюсь.
— Да нет. Не успел. Не на что было и некогда.
— Это нормальное состояние, переоценка, — продолжает она, — Говоря простым языком, вы растете. Внутри себя растете. Это здорово Ивен. Некоторые костенеют лет в двадцать, да и живут потом по инерции. Вам повезло.
Я смущенно улыбаюсь. Кофе мой совсем остыл, превратился в противную бурду.
— Дух Корпуса в вас есть, Ивен. Стержень. Это сразу чувствуется. Я в таких делах разбираюсь, поверьте. Просто вы с собой не в мире. Пройдет.
— Мэм, вы просто словами психов говорите, — говорю я с иронией.
— Извините, Ивен. Психи тут не при чем. Знаете, почему я в Корпус пришла? — она делает глоток воды, меняет позу. Теперь она сидит, опершись локтями на пульт. Я наблюдаю ее профиль. Нос ее немного длинноват, сбоку это становится заметно, хотя не портит ее нисколько, даже шарм какой-то придает, тайный изъян. Я даже ее “извините” пропустил — немыслимое дело — офицер сказал сержанту “извините”, так мне интересно.
— Еще когда я в университете училась, тут в Зеркальном, я начала задумываться о том, как тут вокруг все устроено. Понимаете, все эти корпорации, колониальная аренда, частная полиция, все так перемешано. Люди трех сортов. Имперские граждане, граждане колонии и топ-структуры “Дюпона”. Странное правосудие. Когда изучала устройство Империи, поражалась, насколько равновесная система выстроена, устойчивая. Но за счет чего? За счет корпораций. И кто мы? Мы, родившиеся на территории корпорации, мы ее ресурс. Такой же, как руда, как нефть или лес. Иногда я себя собственностью “Дюпон” ощущала. И все тут от этого пляшет. Все продается, товары, люди, законы. Нельзя? Заплати, станет можно. Можешь заплатить? Значит, ты свободен. Можешь больше? Ну вот ты уже и независим. И наша бездуховность, прагматизм во всем — шахты эти, рудники на каторжном труде, преступников мало, чуть что — формальный суд и рудники, рабсила всегда в дефиците, это все из-за такого странного мироустройства. Потом, когда учиться закончила, отлично училась, кстати, куда идти? В “Дюпоне” меня с распостертыми объятиями встретили. В кадровую службу определили. Так я место в иерархии
заняла. И теперь, по ее правилам, должна была вверх ползти. Стоять нельзя — упадешь. Только вверх. Вы думаете, тут, в Корпусе, конкуренция? Чепуха! В департаментах корпорации, вот там конкуренция! Там точно — человек человеку — волк. Все эти бесконечные совещания, улавливание настроения, оценка течений, тенденций, вовремя перейти к сильной группе, бросить бесперспективную, и все вверх, вверх. Я с ума от такой жизни сходила. Фальшивые улыбки, руки жмем друг другу, подарки от компании и от сотрудников на день рождения. Поздравления с повышением. Рейтинг растет. Внутри — пустота. Вакуум. И вот начала я искать, не может быть, чтобы всюду так, не может в пустоте система работать. Противовес должен быть. Политика — если тут, то это один из секторов рынка, не более. Разве что акции депутатов и сенаторов официально не выпускаются, а так котировки известны. Наука? Наука, вещь хорошая. Хоть и под корпорациями, но все же иллюзия свободы там есть. Без свободы не будет продукта. Снова не то. Ты — колониальный гражданин, по сути — собственность колонии. Значит, в метрополию не вырвешься, гражданство надо заслужить. Там своих сытых баранов полно, девать некуда. И вдруг — армия! Закрытая среда, недоступная корпоративному влиянию. Своя иерархия, полная обособленность, государство в государстве. Никакой торговли, только оплата услуг. Граждане — рабы по сути, полностью отдают себя системе, за это система обеспечивает их всем, что нужно, чтобы они исправно функционировали на благо самой системы. Этакий самодостаточный механизм, почти вечный двигатель.Боюсь спугнуть ее откровение. Даже дышать боюсь. У нее пересыхает в горле. Тут же наливаю и протягиваю ей еще один стаканчик с водой. Она, благодарно улыбается. Улыбка ее вспыхивает на мгновенье, словно освещая изнутри тонкое лицо. О’Хара сейчас не здесь, она смотрит сквозь меня невидящим взглядом и продолжает:
— Так вот, смотрю внимательнее. И вижу любопытную вещь — граждане эти могут делать карьеру, конкурировать, они могут ненавидеть друг друга, но одновременно они готовы умереть друг за друга. Потому что эта система — Армия, и есть эти граждане. И она так прочна, что каждая ее частичка защищает себя, других, всех. Всю систему. Они движутся в одном направлении и в едином ритме. Систему не разъедают межкорпоративные конкурентные процессы, коррупция тут как ржавчина, затрагивает отдельные сферы, поверхность, не уничтожая основ. Тут есть механизмы саморегулирования и самоочищения — тестирование, подтверждение квалификации, дуэльный кодекс. Армия — инструмент. Инструмент подавления и защиты. Этот инструмент — только в руках у Императора. И вот, главное — что такое Император? Император, это существо, обладающее властью, имеющее право строить, и разрушать, карать и миловать. На нем сосредоточены все нити управления сообществом, равновесие которого и гармоничное развитие — цель существования имперской власти. Не получение прибыли, не набивание кармана — обеспечение процветания подвластных ему людей — вот в чем суть существования Императора. И тогда все встает на свои места. Империя — это агрегат, управляемый с единого пульта. В нем много деталей, а те детали тоже состоят из других деталей, а те — из других. Детали могут свободно вращаться так, чтобы выполнять свою часть работы, но не должны соскакивать с валов и вылетать за пределы машины. И вся эта система в целом успешно работает, а стены ее и есть Армия. Она не позволяет повредить машину ударом снаружи, корпус ее прочен. Она не позволяет шестерням раскатиться изнутри. Как только шестеренка захочет выпрыгнуть со своего места и нарушить отлаженный ход всего механизма, она упирается в стену. И стена давит ее до тех пор, пока та не встанет на место. И тогда я поняла, что хочу работать в этой честной системе. Хочу быть главной частью машины, а не винтиком маленькой вертящейся детали. И потому я здесь.
Она замолчала, рассеянно глядя мимо меня.
— Но почему Корпус, мэм? — напоминаю я о себе.
— Корпус? — она очнулась, вспомнила о стаканчике в руке, — Корпус, Ивен, это не просто Армия. Корпус, это руки, кулаки. Элита, если хочешь. Он всегда впереди. А я, ко всему, честолюбива. Поэтому, после курсов резерва, я записалась именно в Офицерскую школу Корпуса, хотя и ломают там безбожно. Смотри, во что я превратилась!
Она разводит руками, улыбаясь, демонстрирует себя. Она явно смущена своим откровением. Я улыбаюсь в ответ. Я бы ей сказал, во что она превратилась, но боюсь схлопотать по физиономии. Не знаю, чем она была до Корпуса, но если сейчас она собой недовольна, то раньше, выходит, ее путь издохшие от восторга мужики устилали. Вместо этого говорю, ничуть не кривя душой:
— Мэм, если бы вы Господа проповедовали, я бы уверовал. Вы мне просто мозги прочистили, мэм!
— Знаете, Ивен, вам не идет маска придурковатого сержанта, — замечает она в ответ с легкой улыбкой, — Вы вполне можете говорить, как хотите, вас за это не расстреляют. Ваш принудительный жаргон и искусственно упрощенная речь режет слух.
— Видите ли, Шар, — наконец, я решаюсь отбросить субординацию, насколько это допустимо, — Пока я отдыхал на гражданке, я старался по возможности не употреблять армейские обороты. А теперь я борюсь с гражданским языком. Не могу же я сказать рядовому: “Генрих, будь добр, сделай это и это, а потом, если тебя не затруднит, доложи мне о выполнении”.
Она смеется, слегка склонив голову набок. Смех ее звенит у меня внутри переливами колокольчиков. Что же ты со мной делаешь, госпожа лейтенант, мэм?
— Вы вполне способны определить, когда и с кем в каком тоне говорить, — смеясь, говорит она, — Со мной, например, можно обойтись без этих ваших “значится так”.
— Договорились, мэм, — обещаю я.
На мониторах появляются вернувшиеся копы. Они волочат по полу ногами, словно у них вместо башмаков пудовые гири. Их капрал входит в дежурку и делает доклад дежурному офицеру. Просыпается отдыхающая смена. По коридору начинают ходить. Теперь не поговоришь. До самого окончания дежурства меня не покидает странное ощущение, словно мы с О’Хара обменялись чем-то сокровенным. Не по службе, нет. Это называется — душу приоткрыть. Лейтенант, похоже, ощущает то же самое. Она не понимает, что произошло и иногда довольно резко покрикивает на патрульных там, где можно просто промолчать. Стесняюсь поднять на нее глаза. Словно мы с ней нечаянно переспали друг с другом и теперь не знаем, как от этого избавиться.