Нити Судьбы
Шрифт:
Наконец, девушку выписали из больницы, и мать, наученная зятем – никаких слез, переживаний, только положительные эмоции – весело щебетала с той по телефону, тихо радуясь тому, что дочь не видит, как у матери сводит скулы от слез, подкатывающих к глазам. Света отвечала на все вопросы тихим, уставшим, каким-то высохшим голосом… Уже положив трубку, Полина Яковлевна уткнется в подушку и долго-долго будет рыдать от непосильной тяжести на сердце.
В середине августа Света вновь окажется в больнице. Но мать узнает об этом только перед самой кончиной дочери…
Глава седьмая
За окном лил дождь. Холодный противный дождь. Август походил на жуткий промозглый октябрь. Дороги размыло, даже
Лайма зарычала, потом захлебнулась громким лаем, и вдруг стала тихо поскуливать. Во дворе раздались голоса. Полина Яковлевна спросонья натягивала халат, щурясь с непривычки от яркого света.
– Кто же это на ночь глядя? – ворчала она, нашаривая босыми ногами тапочки.
В дверь забарабанили.
– Иду! Иду! – закричала она, выскочив в сени, – Кто там?
– Полина Яковлевна, это я, Яша! – раздался знакомый голос.
– Яша! – обрадовалась женщина и стала трясущимися руками отодвигать запор.
Тяжелая дверь раскрылась, и в ее проеме появился Яша с большим свертком на руках.
– Проходи, сынок, проходи, – тараторила радостно мать.
Следом за зятем вошел его младший брат с маленькой Ромалой на руках. Дверь за ними закрылась. Полина Яковлевна, дрожа от холода, осталась стоять в недоумении: а где же Света?
Она вошла в избу. Яша вышел из Светиной комнаты с женскими босоножками в руках. Что-то в его облике насторожило женщину и даже напугало, но что именно, она не сразу смогла понять. Парень молча поставил обувь у двери и вернулся в комнату, из которой доносился веселый голосок Ромалы. Полина Яковлевна, прижимая замерзшие руки к груди, вошла за цыганом. В комнате горел только тусклый ночник, который давал мало света и отбрасывал уродливые тени. Яша стоял, склонившись над кроватью.
– Яша, а где Света? – недоуменно спросила мать.
Ромала посмотрела на бабушку и будто что-то поняла. Она подбежала к кровати и, протянув ручку, четко сказала:
– Мама.
У пожилой женщины по спине пошел озноб. Яша повернулся к ней и сделал шаг назад от кровати. И у бедной матери земля поплыла перед глазами, а ноги в коленях подломились. Руками она зажимала рот, чтобы не закричать от ужаса в голос. На постели лежало нечто. И оно меньше всего походило на ее ребенка. Если это и была женщина, то столетняя, изможденная старуха. Под одеялом покоилось бестелесное существо с облаком белых волос на голове. Веки были закрыты, и одеяло, казалось, не поднималось на костлявой груди от дыхания, таким тяжелым оно было.
Полина Яковлевна сделала шаг, ноги подломились, и она обязательно бы упала, если бы Яша не подхватил ее под руки и не выволок из комнаты. Он влил в нее валерьянку и усадил на стул. Парень суетился возле нее, а ей казалось, что она не живет. В груди поднималась какая-то давящая тяжесть и медленно заполняла несчастную мать, пока не достигла горла. Теща смотрела на Яшу вылезшими из орбит глазами и открывала рот, из которого вырывался хрип. Она не сводила с зятя глаз и хрипела, пытаясь схватить открытым ртом больше воздуха, который, казалось, застревала где-то по пути, так и не достигая легких. Парень испугался не на шутку. Схватил стакан с водой и влил ее в женщину. Та глотала, вцепившись деревянными пальцами в руку зятя. Когда Яша отпустил ее, она моргнула и завыла, рухнув на пол. Парень смотрел на мать, потерявшую от горя рассудок. Он подхватил ее с пола, ставя на ноги, но стоять она не могла, и тогда он вытащил ее в сени. Там он усадил тещу на стул, и та, уронив голову на руки, завыла,
запричитала, зарыдала. Яша стоял рядом, повесив голову.***
Она уже не ощущала холода, она вообще ничего не чувствовала, не видела и не слышала. Перед глазами стояла кровать с больной дочерью на ней. Мать не нуждалась в объяснениях – Света умирает. Догрызает ее непонятная болезнь, высушила она молодое здоровое тело, обглодала душу, а кто в этом виноват?
Полина Яковлевна, прижимая холодные пальцы к лицу, раскачивалась из стороны в сторону. Горе – тяжелое, непосильное – ложилось на плечи матери, опустошая ее до дна души. Тут Яша заботливо укрыл женщину пледом, и она подняла глаза. Он! Он виноват во всем! Он злыдень! Это он заморочил голову ее кровиночке, загубил жизнь ее молодую. Сам-то, поди, ждет – не дождется, когда Света умрет. Возьмет и охмурит еще какую-нибудь дурочку. Запудрил мозги бедной девочке, лишил мать единственного счастья. Чтоб ему пусто было! Света умирает, но и он жить не будет! Убить его мало! Убить! Убить! Горячая волна поднялась к голове женщины, ненавистью налились глаза, и тут она бросилась с кулаками на Яшу. Не ожидая ничего подобного, парень еле устоял на ногах. А Полина Яковлевна с охватившим все ее существо отчаяньем, настоянном на злобе, хлестала его, давясь слезами. Цыган не отбивался, просто уворачивался от ударов обезумевшей от горя тещи, а та била все слабее и слабее по широкой груди. Наконец она ударила в последний раз и навалилась на парня. Тот обнял ее за плечи, и женщина, уткнувшись лицом в его рубаху, зарыдала.
Они – теща и зять – просидели в сенях до первых петухов. Женщина внимательно, уже без слез и истерики, слушала парня. А тот курил сигарету за сигаретой, зажигая следующую от предыдущей. Вот, что он рассказал о Светлане. Врачи разводили руками. Им была не ясна причина болезни девушки. Ей сделали три операции, но они не спасли девушку. А когда, три дня назад ее отправили на четвертую, Света отказалась. Она, высохшая, как лист клена по осени, бледная, уставшая, заявила мужу:
– Я умру. И я не хочу умереть на операционном столе. Отвези меня к маме. Хочу проститься с ней.
Все уговоры Яши пошли прахом. А ведь он не поленился и попросил свою бабку посмотреть Свету: может это и не болезнь, а порча? Но старуха лишь вздохнула, а потом ответила, что она предупреждала Свету о скорой смерти, если та с Яшей останется. Но девушка, несмотря ни на что, выбрала свою судьбу, связав жизнь с ним. Ромала рассказала внуку о том разговоре, где цыганка открыла девушке ее судьбу. Яша, взбешенный услышанным, едва не задушил старую бабку. Благо его вовремя оттащили от уже хрипевшей старухи.
– Да будь ты проклята, старая ведьма! – крикнул он напоследок и ушел…
– Она и мне говорила, что Света помрет скоро, – проговорила мать, – а я ей не поверила.
Яша раздавил в пепельнице очередной окурок.
– Света все знала, – еле слышно сказал он.
Тут открылась дверь, в проеме которой показалась взлохмаченная голова Михаила.
– Она проснулась, – сказал подросток.
Яша рванул в дом, теща спешила следом. Парень подлетел к постели, сжал в руке руку жены, больше похожую на высохшую птичью лапку. Она что-то говорила на цыганском.
– Ты дома уже, дома, – повторял муж на русском.
Взгляд потухших блеклых глаз шарил по комнате, пока не встретился с глазами матери, и в ту же секунду они наполнились слезами. Девушка протянула худые с синими венами руки.
– Мамочка,– прошептала она.
Полина Яковлевна плюхнулась на колени и стала обнимать дочь, целовать холодные руки и лицо с ввалившимися щеками.
– Доченька моя, – лепетала мать, – да от тебя только половина осталась.
Света улыбалась, а губы казались серой ниткой, прорезающей некрасивое лицо. Мама все гладила и гладила своего единственного ребенка по волосам, да целовала. Слов у нее не было. У Светы тоже.