Непремеримость
Шрифт:
Наряду с этим во мне рождается тревога. Я уйду, а эта ужасная жизнь здесь будет продолжаться по-прежнему. Странно это и непонятно. Не ужасы этого мрачного дома приковывают к нему, а чувство по отношению к товарищам друзьям незнакомым соседям - чужим и все же близким. Здесь мы почувствовали и осознали, как необходим человек человеку, чем является человек для человека. Здесь мы научились любить не только женщину и не стыдиться своих чувств и своего желания дать людям счастье. И я думаю, что если есть так много предателей, то не потому ли, что у них не было друзей, что они были одиноки, что у них не было никого, кто прижал бы их к себе и приласкал? Думается, что
...Когда Дзержинского наконец расковали, в Сибири уже, он две недели лежал, не в силах встать на ноги, кисти рук и лодыжки стертые в кровь массировал старый поселенец Мацей, варшавянин.
Когда поднялся Игорь Каргин меньшевик, сосланный сюда, в Бельское (триста верст за Красноярском) еще в пятом сказал, что на опушке возле кладбища захоронен Петрашевский, могила заросла бурьяном, вот-вот исчезнет с лица земли, какая уж тут память о героях?!
Дзержинский с товарищами работал четыре дня, могилу восстановил, предложив водрузить на ней столб - копию с того к которому был привязан Петрашевский на Семеновском плацу.
В тот же день урядник отправил донос в Красноярск, требуя убрать поляка деятельность которого, не успел еще поселиться толком, "есть проявление дерзости смутьянства и подстрекательства темных мужиков к неповиновению властям, что выразилось в уходе за могилой государственного преступника и масона, некоего Петрашевского".
За это Дзержинский был переведен еще дальше в тайгу на север.
Оттуда и бежал.
ЗАГОВОР
Вернувшись из Пятигорска (нет курорта более прекрасного!) Герасимов ощутил давно забытое чувство счастья, будто что отвалилось в душе словно какая-то тяжесть исчезла - ходилось легко думалось весело, даже отчаянно казалось, что не сорок девять сравнялось а только-только стукнуло двадцать.
В день приезда заехав на квартиру, позвонил Пашеньке Эдмэн из кордебалета, пригласил поужинать в загородном "Ливерпуле", прекрасная кухня хорошие вина, знакомых рож нет, все больше иностранные торговцы и сибирские промышленники вернулись домой в третьем часу нежно ласкали друг друга, Пашенька клялась что никого еще так не чувствовала, утром пили кофе потом Пашенька прикоснулась к его лбу своими нежными губами и сказав, что будет ждать звонка побежала на репетицию.
Лишь после этого Герасимов отзвонил к себе, в канцелярию Столыпина а уж потом скорее руководствуясь привычкой чем надобностью соединился с департаментом Виссарионов сердечно его поприветствовал осведомился как прошел отпуск на вопрос о новостях ответил, что в империи наступила пора благодати, и выразил убеждение что в самое ближайшее время "милый Александр Васильевич найдет время, чтобы вместе попить чайку".
Затем Герасимов отправился на встречу со своим маклером, обменялись новостями, и только поздно вечером ему удалось заглянуть на личную конспиративку, где жил мифический "присяжный поверенный".
Прочитав письма Петрова он поразился их тону и отправился на квартиру к подполковнику санкт-петербургской охранки Доброскоку.
Раздевшись в тесной прихожей доброскоковской квартиры, Герасимов в зало не вошел (там музицировали жена с дочерью) и просквозил
в узенький словно пенал, кабинетик.– Что слышно о хромом?– сразу же спросил Герасимов, снимая дымчатые очки: по дороге к Доброскоку трижды проверился, два раза поменял извозчика, теперь надо быть аккуратным, - один неверный шаг - и погибель.
– Вернулся, - ответил Доброскок.– Я встречался с ним. Он в ужасном состоянии. Что случилось, не открывает... Ждет встречи с вами.
– Ваши предположения?
– Боюсь, не попал ли он в бурцевский переплет.
– Почему Виссарионов не отправил к нему на связь Долгова?
– Что, не понятно?
– Против меня затеяли игру?
– Именно так.
– Где вы с ним увидались?
– Слух прошел, что он здесь... Ш-ш-ш, полная секретность, но от меня разве утаишь... Словом, я нашел его в "Метрополе", перехватил утром в толпе, утащил от филеров в подворотню, там у меня проходной ход отработан... А за ним, помимо наших, эсеровский Бартольд смотрит... Исхудал хромой еще больше, нервен, как дама в известные дни, пришлось даже прикрикнуть на него, не помогло. "Выдвигаю ультиматум: или Герасимов со мной увидится, или пусть пеняет на себя".
– Что ответили?
– Сказал, что на днях вернетесь... Свяжусь... Доложу...
– Хм... Вот что, Иван Васильевич... Войдите-ка с ним в контакт не сегодня, так завтра... И попросите его написать письмо на мое имя, чтоб я мог с документом обратиться к Курлову... Основание нужно для встречи, иначе рискованно...
– Они вам откажут, Александр Васильевич... И Курлов откажет, и Виссарионов...
– А Карпов? Все-таки я его своим преемником назвал. Неужели и этот лишен чувства благодарности?
– Нет, он человек совестливый, но сейчас крутые времена пошли... Курлов, словно конь, роет копытом... Виссарионов с ним во всем заодно...
– Мне нужно письмо, - упрямо повторил Герасимов.– Пусть Курлов откажет...
Достал из кармана портмоне, отсчитал пятьдесят рублей, помнил, что Доброскок из осведомителей, зазря не рискует:
– Найдите кого из наших стариков, прикройте спину, пусть они будут с вами постоянно. А это, - он достал тысячефранковую банкноту, - для подарка дражайшей половине, вам ее вкусы известны, вы и поднесите.
Доброскок посмотрел на Герасимова восторженно:
– Что за счастье с вами работать!
– Мы еще не работаем, - ответил Герасимов, посуровев. Мы готовимся. Работа начнется, когда я получу письмо...
"Милостивый государь, поскольку я был брошен известными вам людьми на произвол судьбы в Париже, необходимость нашей встречи не нуждается в разъяснении. В случае, ежели вы от нее откажетесь, всю ответственность за последующие события вам придется нести перед Богом и вашей совестью, коли она в вас сохранилась.
Южный".
С этим письмом Петрова, позвонив предварительно своему преемнику, полковнику Сергею Георгиевичу Карпову, генерал и отправился в свой бывший кабинет, столь дорогой его сердцу.
Карпов принял его дружески, хотя, как и Виссарионов, старался не смотреть в глаза, был излишне экзальтирован, расспрашивал о здоровье, отдавал ничего не значившие сплетни, - никаких имен, ни одного упоминания о новых, делах, будто с каким бомбистом говорил - перед началом вербовочной беседы.
Герасимов тем не менее ответил на вопрос о здоровье, однако, когда Карпов - сразу же после обязательно-протокольных пробросов - начал извиняться, ссылаясь на то, что вызывает Виссарионов, генерал остановил его достаточно приказно: