Непобежденные
Шрифт:
В тот день лейтенанту Ефиму Матвеевичу Матвееву осколком снаряда перебило правую руку, но он продолжал руководить боем. К концу дня от прямого попадания снаряда рухнуло перекрытие, где находился Матвеев. Когда лейтенанта высвободили, он ничего не слышал и плохо видел. Ночью Ефима Матвеевича унесли и отправили в госпиталь.
10 июня ночью с двумя матросами пробрался на батарею старший лейтенант Иван Пьянзин, назначенннй командиром 365-й батареи.
Иван Семенович Пьянзин еще как следует не успел прийти в себя от тех событий, которые ему довелось пережить на своей, 80-й батарее. Накануне, после того, как эта батарея сбила несколько вражеских
Командир дивизиона капитан Е. А. Игнатович, обеспокоенный молчанием батареи, выехал на мотоцикле к позициям зенитчиков. Страшной была картина, которую он увидел. Искореженные орудия приборы, вокруг убитые, тяжелораненые — взрывы бомб и снарядов застали орудийные расчеты в действии…
Только ночью удалось увезти раненых.
Батарея была полностью выведена из строя, однако противник еще в течение трех суток интенсивно бомбил и обстреливал уже не существовавшую батарею. Пьянзин и оставшиеся в живых бойцы перед уходом оборудовали на месте уничтоженной батареи ложные позиции.
И вот ночью с 10 на 11 июня Иван Семенович принял 365-ю батарею.
Атаки противника не ослабевали. Гитлеровцы делали все, чтобы скорее уничтожить батарею и открыть дорогу к Северной бухте в район Инкермана.
Наступило 12 июня. И этот день начался с артиллерийского и минометного обстрела, штурмовки с воздуха, а затем под прикрытием тяжелого танка во весь рост пошла в атаку пехота. Шли немцы с криком, стреляя из автоматов.
Зенитчики подбили танк. Ни один из фашистов не приблизился к батарее, все полегли на подходе к огневым позициям.
У артиллеристов осталось одно стреляющее орудие и одно противотанковое ружье…
Около полуночи на дивизионный КП к капитану Игнатовичу прибыли два матроса с донесением от Пьянзина. Старший лейтенант сообщал, что на батарее 25 раненых, которые подлежат госпитализации, нет воды, продовольствия и запалов для гранат.
Через час комдив отправил к Пьянзину шесть матросов — физически крепких, смекалистых, отлично владевших стрелковым оружием в рукопашном бою. Они взяли с собой бочку воды, хлеба, сухари, консервы, запалы для гранат. Командовал группой фельдшер дивизиона.
До Братского кладбища ехали на машине, а потом бочку с водой покатили, а груз понесли на себе. До рассвета сумели вынести всех раненых в район Братского кладбища, откуда их доставили на дивизионный КП. Там раненым оказали первую медицинскую помощь, а потом отправили на Южную сторону в госпиталь.
13 июня началось новой атакой гитлеровцев. На этот раз им удалось прорваться к огневой позиции. Иван Стрельцов подбил танк, но выстрел тот оказался последним: прямым попаданием орудие было выведено из строя, Иван Стрельцов тяжело ранен.
Иван Пьянзин подбил еще один танк из противотанкового ружья. Трудно было понять, как все еще держался командир батареи: старшего лейтенанта еще на рассвете тяжело ранило, он потерял много крови.
А немцы подошли уже к орудийным дворикам.
Зенитчики — те, кто еще мог держаться на ногах, — пошли врукопашную, а Пьянзин стал диктовать радисту Бессонову радиограмму, которая была передана открытым текстом:
«Отбиваться нечем. Почти весь личный состав вышел
из строя. Открывайте огонь по нашей позиции и командному пункту».Радиограмму принял командир дивизиона капитан Е. А. Игнатович. Евгений Андреевич, ныне полковник запаса, хорошо помнит все эти события и пишет в своем письме:
«Мне пришлось дважды вести огонь по 365-й батарее. Первый раз в декабрьские дни, в дни второго наступления на Севастополь. Противнику тогда тоже удалось блокировать батарею. Фашисты заняли казарму, траншеи, подходили уже к огневой позиции. Начальник штаба полка, ныне генерал-майор в отставке И. К. Семенов, приказал мне — я тогда командовал 54-й батареей — открыть огонь по казарме и по подходам к огневым позициям, где были гитлеровцы. Наша батарея находилась на высоте 53,0, в шестистах метрах восточнее Малахова кургана. С высоты видна была вся Северная сторона и Мекензиевы горы, казарма 365-й батареи и огневые позиции.
Огнем батареи командовал я сам. Находясь в центре огневой позиции, в бинокль наблюдал за разрывом шрапнельных снарядов. Они рвались в местах скопления противника. Немногим фашистам удалось удрать… Во время стрельбы стволы орудий раскалялись, и артиллеристы, чтобы охладить их, набивали снегом снятые с себя рубахи и обкладывали ими стволы».
Так было в декабрьские дни 1941 года.
В июньские дни 1942 года по 365-й батарее вели огонь 79-я и 366-я батареи. Плотный огонь зенитчиков накрыл врага. Не ожидали, наверное, гитлеровцы, что с таким трудом захваченная высота принесет им смерть.
Весь личный состав 365-й батареи выполнил свой долг до конца. Много лет считали, что никому из героев не удалось спастись. Но оказалось, что в живых остался командир четвертого орудия сержант Иван Иванович Стрельцов.
В 1965 году в газете «Красная звезда» от 31 декабря была помещена заметка «Я был на батарее Пьянзина». Стрельцов писал:
«…Мне удалось быть свидетелем и участником трагической сцены, когда наш комбат Иван Семенович Пьянзин вызвал по радио огонь на себя. Будучи раненым, старший лейтенант Пьянзин все же нашел в себе силы решиться на последнее средство борьбы с врагом…»
В 1971 году я получил несколько писем от Ивана Ивановича, живущего в городе Бахмач Черниговской области. И. И. Стрельцов на пенсии, но продолжает работать, у него две дочери и сын. В письме Иван Иванович сообщал: «Я сам не знаю, как остался жив. В те минуты, когда командир батареи диктовал радисту, я лежал около Пьянзина. Временами терял сознание, но запомнил слова командира: „Прощайте, товарищи! Мы погибаем, бейте врага!“
Помню, как снаряды наших батарей рвались на огневых позициях. Видел убитых гитлеровцев, видел бегущих с батареи фашистов. Взрывной волной меня отбросило, я снова потерял сознание. Пришел в себя уже ночью. Не сразу сообразил, где я и что со мной. Плохо видел. Потрогал глаза — от крови на них образовалась корка, ранен был в голову…
С большим трудом сполз с высоты. Пробовал встать, не смог. С досады заплакал. Слезы размыли глаза, стал лучше видеть. Полз по направлению к Северной бухте, временами терял сознание. Местность я хорошо знал, потому все-таки дополз до своих. Доставили в госпиталь, сразу положили на операционный стол. Врачи спасли. Помню, приходил ко мне бывший наш комиссар Алексей Донюшкин — его перевели с батареи комиссаром дивизиона. Спросил, как все было. Я ему рассказал. Он поцеловал меня и ушел… Через несколько дней на лидере „Ташкент“ меня отправили в Новороссийск…»