Недотёпы
Шрифт:
— Пушкарь, — кратко ответил атаман, подпрыгнул сажени на две и в полёте рассёк надвое молоденькую ёлочку.
— Саблю зазубришь, балда! — прокряхтел Пахом, подлезая под лафет, чтобы вытолкнуть пушку из сугроба.
— Успею наточить, — благодушно отвечал атаман. — Мы ещё пообедать успеем, не только что…
Они вытолкали пушку из леса в деревню, протащили её, упирающуюся, мимо горестно молчащих собачьевских старух и вволокли на горку. Никогда прежде Сильвестр здесь не бывал. С горки открывался вид на просторное вытянутое озеро — гладкую, не тронутую ни одной ногой снежную равнину. Пахом с Агафоном подтолкнули бревно под пушечные колёса, атаман плясал, выписывая
— А они отсюда придут, поляки-то? — спросил он Пахома.
— Точно, отсюда. Неоткуда больше.
Точно, отсюда. Выйдут — вон, из леса и будут долго брести по снегу… Тут не меньше двух вёрст… А потом? Будут карабкаться по скользкому склону на горку, кричать, соскальзывать, орать грозно, махать саблями… Стрелять будут. Вот тут-то и случится. А мы-то сами успеем ли стрельнуть хоть раз? Неужто атаман сумеет? А что такое один выстрел? Они разозлятся только. Или нет, не пойдут против пушки. Дураков нет на пушку лезть. А может и правда, испугаются, повернут?.. Пахом ведь знает, что делает: он человек не глупый. Он очень даже не глупый, и зазря не станет в пушки-ядра играть.
— Ну, пойдём, Сильвестр Афанасьич!
— Куда?
— Обратно, в лес: за ядрами, за порохом. Ничего, теперь полегче будет: на санках покатим.
Санки, впрочем, тащили сами: Пахом свою лошадку безпокоить не дал. Возвращаясь, издали увидели такую картину: человек десять старух — чёрных и молчаливых — обступили атамана, а он, точно плясун-пастух в окружении девичьего хоровода выламывался, как умел, прыгал на одной ножке, на другой, на двух, и бочком, и задом, и сабелькой то в небеса тыкал, то взбивал ею снег, то со свистом проносил её над старушечьими головами. Впрочем, бабки не пугались, а стояли молча, недвижно, и только губами чуть заметно шевелили: то ли молились о ниспослании победы, то ли уже отпевали последних своих защитников…
— Ну вот! — сказал Пахом, пытаясь отдышаться, — Давай, Филипп Филиппыч, кормилец наш! Начинай! Привезли тебе всякого товару.
Атаман почувствовал, что на него смотрят, кончил пляску и повернулся к пушке.
— Чего? — и надолго замолчал, раздумчиво разглядывая лица товарищей.
— Чего-чего!.. Пушку, казаче, заряжай! — взвизгнул Сильвестр Афанасьевич, — взвизгнул неожиданно для самого себя. Страх пробрал его внезапно, — удаль куда-то ушла, а на её место заступила мерзкая, мелкая трясучка. Самые дурные предчувствия, видимо, оправдывались: атаман стоял и тупо пялился на укрытые холстиной ядра и бочонок с порохом.
— Чего? Заряжать? Так, вроде, рано ещё. Ещё пообедать успеем. Я уж проголодался…
— Может тебе ещё и зельица принести! — Сильвестр, глупо размахивая руками, побежал на атамана, но был удержан за шиворот спокойным и страшно сильным, как выяснилось, Пахомом.
— Чего разволновался-то, Афанасьич? — ехидно улыбнулся Агафон. — Ещё поляков нету, рано труса праздновать…
— Нету, так будут! Потом пожалеете… Да поздно… — Сильвестр изо всех сил пытался сохранить достоинство, дёргаясь в руках Пахома. И именно тут — ни раньше, ни позже, строй старух раздвинулся и на фоне их чёрных пролушубков нарисовалась рыжая, узорно расшитая шубка Нюры Красногорской. Нюра вышла вперёд, сложила руки на животе и разулыбалась.
— Это Силюшка, боярский сын! — сказала она старухам, указывая на злого, покрасневшего от позора Сильвестра. — Мы с ним поженимся. Он к батюшке сватов засылал. Силюшка, суженый мой ненаглядный! Уж так его батюшка
мой любит — как сыночка милого! А этот, — она показала на атамана, — дружкой будет.Волосы её неряшливо выбивались из-под дорогого платка, глаза чуть косили и улыбка была, по правде сказать, весьма широкой, слишком широкой, чуть подрагивающей. «Лучше, когда она спит, — подумал Сильвестр, — Во сне она всё-таки на девицу похожа, а не на юрода».
— Отведи-ка ты её, Сильвестр Афанасьич, домой, — мягко приказал Пахом. — Чего ей тут топтаться, на ветру.
Сильвестр решительно взял Нюрину ладошку в вязанной рукавичке, и повёл было за собой, но княжна, сделав три-четыре шага, вдруг села на снег и насупилась.
«Чего ж дальше-то делать? — подумал Сильвестр в тоске, — за уши её что ли поднимать?»
— Анна Несторовна! Изволь домой пойти. Со снежку-то поднимись, боярышня! Сделай милость!
— Силька! — она посмотрела на него и разхихикалась, — Силька! Усы тараканьи! Ты целоваться умеешь?
Сильвестр Афанасьевич вспомнил, как подростком управлялся он Катериной, младшей сестрицей, подхватил Нюру подмышки и с пинками поволок в избу. Боярышню, видимо, смутило такое обращение. Она вырвалась, испуганно ссутулилась, поджала губы и, меленько перебирая ногами, потрусила по узкой, едва протоптанной тропинке. «Теперь сама дойдёт!» — решил Сильвестр и развернулся, но, сделав шагов десять, догадался, что Нюра идёт за ним. Так и было. Несколько раз он пытался прогнать её, но ничего, кроме горючих слёз не добился. «Леший с ней!» — подумал он. — «Леший с ней! Что с дурочки взять? Пусть бежит сзади, для меня в том позору нет!»
— Обратно привёл! — рассмеялся Пахом, увидя их вместе. — Никак расстаться не можешь?
— Долго ходишь, — сердито буркнул Агафон. — Пушку зарядить уж успели.
— Правда? — растерялся Сильвестр, — Ну, так что теперь? Стреляем или… — и сам себя оборвал, поняв, что говорит глупость.
— Обедать идём! — важно приказал атаман. Он успешно справился с зарядкой и теперь до ушей был полон сознания собственной значительности. — Успеем ещё отобедать и вздремнуть…
У ворот их встретили всё те же старухи. У каждой в руках был какой-нибудь гостинчик: пирожок, или варёная курица, или сладкая репка. Все хотели угостить героев, но не решались, а только робко посматривали на них из-под платков.
— Ага! — сказал атаман, на ходу вырывая куриную ногу, торчащую из узелка близ стоящей старухи. — Это дело! Теперь винца ещё…
Сидя за обеденным столом, они долго и старательно ели, а старухи стояли вокруг и тихо плакали. Никогда ещё такого обеда не было у Сильвестра Афанасьевича. «Как будто на собственных поминках!» — думал он, уминая пятое крутое яйцо. Желудок вдруг стал бездонным, и хоть голода не чувствовалось, но съесть он был готов и кабана. Атаман, запихнув в рот целую ватрушку, нечленораздельно просил у Манешки бражки, а Манешка клялась страшными клятвами, что ни капли не осталось, когда дверь распахнулась и крошечная девчонка в тулупе пропищала с порога:
— Бабушка велела передать: поляки пришли!
Все страшно всполошились, кто-то смахнул со стола глиняное расписное блюдо, Пахом забегал по избе, ища шапку, Агафон то поднимался из-за стола с решительным видом, то вновь падал на лавку, один Сильвестр Афанасьевич спокойный и чуть печальный стоял столбом у двери и ждал, когда атаман наконец натянет свои щегольские, слишком узкие сапожки. Какая-то бабка всё совала воинам свою, не принятую за обедом репку, но от неё отмахивались раздражённо, и тогда она испугано и сокрушённо качала головой. Сильвестру вдруг стало до слёз жалко эту старушку.