Наступит день
Шрифт:
Прошла уже неделя, как его после первого допроса заключили в Гасри-Каджар. За всю эту неделю его не вызывали, не спросили у него ни слова, будто, бросив сюда, тюремщики забыли о его существовании.
Часто он вспоминал во всех подробностях содержание повести "Мать". Казалось, здесь, в тюрьме, он снова читал эту книгу. С особенной силой возникали в его памяти страницы, посвященные аресту Павла Власова и его товарищей и поведению их в тюрьме. И образ Павла подсказал Фридуну, как надо ему вести себя со своими тюремщиками.
"Подлинные борцы не сгибаются перед трудностями, стойко переносят все мучения, - думал он.
– И я должен быть таким!" -
Но из всех этих воспоминаний, пожалуй, самыми тягостными были воспоминания о Гюльназ, и о семье дяди Мусы. Увидит ли он еще когда-нибудь Гюльназ? Куда забросила судьба эту несчастную девушку, чистую, как горный цветок? А где дядя Муса? Где сложил он свою бедную голову? И нашлись ли люди, чтобы предать его тело земле? Остался ли в живых кто-нибудь из его детей?
Но порой перед ним оживали сияющие любовью глаза Судабы. Лишь теперь, в мрачных стенах темницы, он начал понимать, что именно любовь светилась в глазах девушки. И тогда даже образ Гюльназ, маячивший вдалеке, словно светлая мечта, был не в силах развеять возникавшее в нем чувство.
Что это? Значит, сам того не понимая, он полюбил Судабу? Он вспомнил последний вечер, проведенный у нее. В его ушах зазвучали трогательные, быть может предсмертные, слова матери Судабы. Старая, полуграмотная женщина, почуяв приближение последнего часа, обращала глаза к северу, к Азербайджану, и шептала: "Родина!.."
Трагическая жизнь этой женщины казалась Фридуну символом мук и страданий, перенесенных Азербайджаном. И он все время возвращался к мысли о том, что борьба против тирании в Иране и социальная борьба имеют еще одну сторону: национально-освободительное движение за независимость Азербайджана. Фридун раздумывал о движении Саттархана и Шейх-Мухаммеда Хиябани, с сожалением отмечая, что их история, их жизнь и борьба, их цели и идеи до сих пор не рассматривались с этой точки зрения, чему способствовала фальсификация истории. Тысячи людей в школе ничего не слышали о родине, кроме гнусной лжи, выдуманной монархистами и персидскими шовинистами. Ведь все учебники заполнены этой ложью.
По соответствующим каналам, созданным усилиями Реза-шаха и его клики, вся страна - до Исфагана, Тебриза, Хорасана, Зенджана, Хамадана, Эхваза и Ардебиля - снабжалась из столицы ядовитыми семенами лжи и обмана. Скрывая эту ложь под грубо раскрашенной маской, господа вроде Хикмата Исфагани выгоняли из хижин сотни тысяч таких бедняков, как дядя Муса. Сорной травой вырастали подлецы типа Гусейна Махбуси. А ничтожный деспот с мелкой душонкой солдафона, опираясь на кучку купцов и феодалов, нагло и безнаказанно дурачил людей, одурманивал, отравлял сознание народа...
На восьмой день заключения Фридуна повели на допрос. Когда он вошел в кабинет, серхенг Сефаи, стоя спиной к двери, говорил по телефону. Положив трубку, серхенг Сефаи обернулся и окинул Фридуна презрительно-насмешливым взглядом. Затем он положил руки на стол, оперся на них подбородком и не мигая уставился в лицо Фридуну. В продолжение пяти минут серхенг Сефаи молча смотрел на своего пленника; в этой позе он напоминал волка, положившего голову на вытянутые лапы и разглядывающего жертву перед последним прыжком. Фридун понимал, что стоит ему проявить малейшее смущение, и хищник тотчас же набросится на него,
и поэтому смотрел на серхенга прямо и смело.– Здравствуйте, господин Фридун! Мне и не снилось, что вы так скоро попадете к нам в руки. Мне очень жаль вас, - проговорил серхенг Сефаи, прибегая к той добродушной улыбке, которая нередко вводила в заблуждение его собеседников.
Фридун призвал на помощь все свое хладнокровие, чтобы не растеряться перед этим лицемерием.
– Какой-то мыслитель сказал, что человек не должен ничему удивляться, спокойно ответил Фридун и добавил: - Я хочу знать, почему я заключен в Гасри-Каджар?
– О, конечно, вы узнаете это. Это ваше право. Значит, вам пока ничего не известно?
– Я не знаю, что означает в ваших устах "ничего".
– Для нас "ничего" означает "все". Заговор против правительства, подготовка покушения на жизнь его величества, связь с Керимханом Азади и Симоном Симоняном, сокрытие Арама Симоняна... Я могу продолжить перечень... Видите, что значит "ничего" при расшифровке!..
– Я слышал о вас много, серхенг, но о вашей склонности к острословию слышать не приходилось.
– Подумайте хорошенько, господин Фридун, - сказал серхенг Сефаи серьезным тоном.
– Мне казалось, что семи дней вполне достаточно, чтобы вы смогли восстановить в памяти все ваши деяния. Я даю вам дополнительно еще один день. Идите и подумайте. При этом помните, что у нас есть средства, которыми мы умеем извлекать мозг из кости и мысли из головы... Ступайте, подумайте и... пожалейте себя...
– Благодарю за милость. Но должен предупредить, что я уже обо всем подумал. Теперь думать мне больше не о чем.
– Найдется еще много такого, над чем следует подумать. Идите! Через двадцать четыре часа встретимся снова. Хочу надеяться, что вы будете вести себя благоразумно. Напоминаю, что для его величества и для таких, как мы, его ничтожных рабов истина превыше и дороже всего.
Он нажал кнопку и велел увести Фридуна, который презрительно улыбнулся.
После ухода Фридуна в голове серхенга Сефаи с новой силой ожили старые подозрения: "Фридун, Шамсия, Хикмат Исфагани..."
Ему казалось, что он поймал конец нити, который поможет ему распутать весь клубок. Только надо искусно и терпеливо развязывать эти сложные узлы. Из них и сплетет он толстый канат, который закинет на следующую ступень карьеры.
В эти же дни, когда Фридун томился в одиночке, был арестован и Хикмат Исфагани.
Коммерсант не мог понять причины своего ареста. В первую минуту ему показалось, что это просто результат недовольства им его величества; очевидно, шах не забыл его колебаний в истории с мазандеранским поместьем и захотел сурово наказать своего верноподданного. Не обошлось, конечно, дело и без участия этой дворцовой крысы - Хакимульмулька. Он подлил масла в огонь...
Однако дальнейшие размышления над причинами своего ареста привели заключенного к иным выводам. Ведь эта история с поместьем была давно, так почему же его тогда не подвергли аресту? Нет, надо искать причины поглубже.
Престол Реза-шаха напоминает сейчас дырявую лодку в разбушевавшихся волнах. Слабого удара о камень достаточно, чтобы это суденышко разлетелось в щепы. Об этом уже давно велись разговоры в политических кругах, в иностранных посольствах, в аристократических салонах. В оппозиционных сферах, настроенных против Пехлеви и созданного им деспотического режима, исподтишка обсуждался вопрос о будущей конституции Ирана; сторонники монархического строя задумывались над кандидатурой нового шаха.