Наша улица (сборник)
Шрифт:
– В прихожую?
– Нет. Может быть, ему придется остаться здесь до утра. Кто же его сторожить будет? В камеру, обыкновенно.
Ефремов запер за мной дверь. На меня устремились любопытные взгляды двух молодых парней, почти мальчиков, находившихся в камере. Очевидно не обнаружив во мне ничего интересного, один из них достал из-под собственного сиденья карты, спрятанные при появлении Ефремова, и прерванная игра возобновилась.
С каждым часом дверь открывалась все чаще, камеру наполняли все новые лица.
Раздраженные городовые вталкивали подобранных ими на улицах пьяных, которые оставались
Приводили также мелких карманных воришек, подозрительных лиц, задержанных в разного рода увеселительных з?веденнях, бродяг.
Большая часть этих людей чувствовала себя здесь как дома. Они спокойно ожидали завтрашнего дня, когда их рассортируют: кто останется тут, а кого перешлют в другие участки, кого отправят в сыскное отделение или в тюрьму, а кого этапом "по месту жительства". Найдутся и такие счастливчики, которые и вовсе будут отпущены на свободу.
В камере происходили встречи старых знакомых, и тут же завязывались оживленные разговоры на "блатном" жаргоне, понятном одним только собеседникам. Некоторые из арестованных перестукивались с соседней камерой - нет ли там друзей-приятелей.
Вначале никто на меня не обращал вньмания, но когда новые заключенные перестали появляться и каждый занял свое место в камере, завсегдатаи участка сразу узнали во мне чужака.
– Это что за птица?
– ни к кому особенно не обращаясь, спросил парень с белым шрамом - след ножевой раны - во всю ширину багровой щеки.
– Фраер или студент.
– Из-за девки, должно быть, попал сюда.
– А может, пытался проверить чужой карман?
– Не похоже. Должно, фраер.
Они обсуждали мою личность, будто меня здесь не было.
– Эй, очкастый! Студент, что ли?
– Нет, не студент.
– Беспачпортный?
– Heг, по недоразумению. Меня скоро освободят.
– А-а!.. За грехи родителев. Понятно...
Шутка вызвала веселый смех. Какому-то типу с распухшим носом и узкими как щелочки, заплывшими глазами приглянулся мой пиджак.
– Хорош пинжак!
– одобрил он, щупая полу.
– Мой пннжак мне узковат, а :ебе будет как раз впору. Скидывай, что ли!
Не долго думая он стал снимать свой засаленный пиджачок с огромными заплатами на локтях, намереваясь тотчас же, не сходя с места, произвести обмен, независимо от того, хочу я этого или нет.
Тут отворилась дверь, и Ефремов позвал:
– Вы, что у адвоката, выходите!
У околоточного я засгал Аркадия Вениаминовича.
– Вот вы куда попали!
– с наигранной веселостью, как мне показалось, встретил он меня.
– Ну ладно, пойдемте. Мой извозчик ждет нас у подъезда.
Околоточный, хотя и, видимо, довольный, все же раболепно извинялся:
– Ничего не поделаешь, Аркадий Вениаминович! Случается, все случается на свете. Ошибка вышла. Бывает-с. Есе этот болван Ефремов! Я-то сразу увидел, с кем имею дело... Уж вы нас извините... И вы тоже, молодой человек, Бывает-с...
– Бол-ваны!
– сказал в сердцах Гольский, как только за нами затворилась дверь.
Я молчал.
– Ну, залезайте же в дрожки. Сегодня вы переночуете у нас. Куда вы потащитесь в два часа ночи?
Всю
дорогу Аркадий Вениаминович говорил с иронией о полицейских порядках, о глупости и произволе полицейской власти, говорил долго и красиво, так же красиво, как на "пятницах" в салоне своей жены.Я молчал.
– Что вы сидите как в воду опущенный?
– покосившись на меня, спросил наконец Аркадий Вениаминович.
– Неужели на вас так повлияли два часа, которые вы провели в участке?
На обращенный ко мне прямой вопрос я не мог не ответить.
– Нет, Аркадий Вениаминович. Не в этом дело. Дватри часа в арестантской камере - пустяки. Я думаю о том, что мне пора покинуть Москву.
– Почему же? Работой недовольны или патроном?
– Нет, работой я очень доволен, своим шефом - тем более. Но я не хочу, не могу больше оставаться лакеем.
– Глупости! Это ведь не более как пустая формальность.
Лакей на бумаге. Подумаешь какой срам. Пусть стыдятся те, которые создают такие позорные, варварские законы, а не вы!
Но я чувствовал, что даже на бумаге не могу больше оставаться лакеем. Слишком дорогая цена за "устройство"
на работу.
– Нет, Аркадий Вениаминович! Не могу. Унизительно!
– Как знаете, молодой человек, - сказал он, - и давайте не будем больше об этом говорить.
Мой родственник был вне себя, когда узнал, что я собираюсь уходить от Гольского.
– Да ты спятил, не иначе!
– воскликнул он.
– А как ты будешь жить в Москве? Опять "швейцарским подданным", опять зависеть от милости какого-нибудь дворника?
По Марьиной роще соскучился или по пьяному шапочнику в Алексеевском?
– А где это сказано, что я непременно должен жить в Москве? Россия велика.
– Велика-то велика, да не для тебя.
– Нечего говорить. Я лакеем не останусь.
Левитин окончательно потерял терпение.
– Дурак! А если еврей, для того чтобы получить правожительство, покупает у лютеранского пастора свидетельство о переходе в лютеранство, он разве перестает быть евреем? Или же когда еврейская девушка, невинная и чистая как голубка, достает себе желтый билет, чтобы, получив правожительсгво, иметь возможность поступить на высшие женские курсы в Москве или Петербурге, она в самом деле становится проституткой, что ли? Это же вс.е одна формальность! Слыхали вы что-либо подобное? Покинуть Москву, оставить такую должность у самого Гольского только потому, что его гонор, видите ли, не позволяет ему числиться лакеем даже на бумаге! Интеллигентские сентименты! Больше ничего.
Но все доводы Левитина ни к чему не привели.
Звание "дакея", хотя бы только на бумаге, претило мне с самого начала. Каждый раз, когда я натыкался на импозантного Афанасия с его глупым лицом и подстриженными бакенбардами - "котлетами", я вспоминал, что я тоже "лакей". Я постоянно чувствовал на себе ярлык "лакея", словно желтый туз на арестантском халате. Меня и раньше не раз подмывало сбросить с себя свою бумажную ливрею.
Да и блестящей будущности переписка бумаг и подшивка дел мне не сулили. Конечно, постоянные скитания по гря-"- ным углам, подпольная жизнь "швейцарского подданного"