Чтение онлайн

Под животом оказалась кочка. Постников боком сполз в тепловатую воду, локти тонули в рыхлом торфе. Мысленно прикинул - две очереди. Первая, вроде, чуть длиннее. Итого - пять патронов. Значит, у ТОГО осталось ещё пятнадцать. От силы шестнадцать. Хорошо, что вышкарю всего двадцать патронов положено, а не шестьдесят, как часовым у каких-нибудь складов.

Сбоку в отдалении затрещали автоматы. Войско вступило в бой.

Постников подобрался, выпрыгнул, как на пружинах, втопил приклад под погон, пошел ровным шагом, как на тактических учениях, посылая короткие очереди по кустам. Видел взлетающие комья земли,

встряхивающиеся деревца, с которых падали листья. Шел, пока не кончились патроны.

Лег аккуратно на бок, перезарядил, слив воду из запасного магазина. Сбоку по-прежнему длинными очередями садило войско. Вечерний сырой воздух скрежетал и рвался по всем швам. Вот черти, истратят боезапас раньше времени!

Подскочил Постников. Оставалось всего метров шестьдесят. Рванул зигзагом, забирая влево. И увидел, как зубчатая тень стремительно накрывает остров, только кроны ярче вспыхнули в настильных прямых лучах. Боковой огонь прекратился, и Постников услышал одиночные - один, другой, третий. Метнулся в другую сторону, склонившись, распластываясь по кочкам.

Тресь - выстрел.

Тресь - ещё выстрел.

Приподнялся, дал на бегу несколько очередей, свалился животом в бурое торфяное месиво, чувствуя - гимнастерка липнет к прямой спине. Замер, прислушиваясь. Наблюдал, как испаряются брызги с раскаленного металла ствола.

Тихо. Никто не стреляет.

– Ничего, - сухими губами беззвучно шептал Постников, - я полежу, поотдыхаю... Водичка, хоть и вонючая, да теплая. Мне хорошо... А тебе плохо... Жди, пока встану... А я торопиться не буду... Попсихуй... Устанешь пялиться на мушку, круги в глазах пойдут, тут я и поднимусь...

Он опять бежал, выбрасывая сапогами широкие веера брызг. Тишина. И от этого сделалось страшно, жарко и муторно. Постников понял: ТОТ подпускает, хочет бить наверняка, наповал. И надо упасть, спрятаться.

Но он бежал, как заведенный, расплескивая стоялую воду, - грязные капли стекали по лицу, - и не мог остановиться.

Ударил сдвоенный выстрел - та-тах!

От крепкого кованого пинка по ноге Постникова развернуло. Теряя опору, опрокидываясь навзничь, успел заметить, как опадает впереди взметенная вода и бурые клочья торфа.

"Вот и все. В самую кость".

Нога сразу занемела, тупо, приглушенно саднила. Постников боялся поглядеть, ожидая увидеть разбитую коленную чашечку - перламутровые осколки в розовой кровавой пене. Но увидел только мокрую штанину, а под ней запоздало ощутил горячий подрагивающий ручеек. Уловил пальцем на материи крохотную дырку, втиснул палец, потрогал осторожно. Рядом с чашечкой на суставе почувствовал вывороченную скользкую мякоть. Подступила дурнота. Пошевелил ногой - боли особенной нет. Сообразил: рикошетом от воды, через кочки скользом. Повезло, распроязви... Или мушка завышена, или целиться не умеет.

Полез в карман за перевязочным пакетом. И услышал отдаленный крик: "А-а-а!" И выстрелы. Приподнялся.

Тукташев бежал, вскидывая ногами брызги, подскакивая на кочках и размахивая автоматом. Орал:

– Стой, своличь!

Вскинул АКМ. Повел от груди.

Пуля пропела над самой головой Постникова. Он ткнулся лицом в кочку. Совсем рядом в кустах на островке коротко огрызнулся автомат. Ефрейтор увидел, как Тукташева повело в бок,

как он заваливается в высокую болотную траву.

– А-а, сука гребаная!
– Постников замедленно поднимался, полосуя очередями близкие заросли. На ходу, не глядя, почти мгновенно сменил магазин. Неистово матерясь, хлестал перед собой огнем.

Неполный рожок почти сразу иссяк. Вламываясь в кусты, увидел ТОГО узкую спину убегающего человека. Последний магазин хлопал по животу под "хэбушкой". Пуговица не расстегивалась, рванул - отлетела. Понял, что все, кончено, финиш. Пошел не спеша, припадая на левую ногу. Спокойно вставил магазин, оттянул согнутым большим пальцем затвор, отпустил - лязгнула сталь.

ТОТ отбежал совсем немного, упал, споткнувшись. Встал. Оглянулся. Поднял на вытянутых руках автомат, закричал срывающимся петушиным голосом:

– Не стреляй, командир! Сдаюсь! Не стреляй!

И далеко отбросил оружие.

Перепуганный маленький человечек в черной, изрядно повыгоревшей на солнце одежде заключенного. Постников хромал к нему, держа автомат у пояса. Головка яйцом, жесткий короткий ежик, прижатые тонкие уши. Шея тощая, длинная, с прыгающим кадыком. Наконец его он увидел лицо.

– Не стреляй, командир!

Слюна летела изо рта, где вместо передних зубов - черный провал и только с боков бурые прочифиренные клыки-обломки.

Постников замедленно надвигался, отстраненно фиксируя в сознании черты лица дергающегося в истерике человечка: щеки вжатые, перемазанные болотной грязью, щетинистые; в потеках и разводах цыплячья грудь под распахнутой зековской спецовкой - тонкие прутки ребер приподнимались, четко выступая на вдохе, и опадали над втянутым подрагивающим животом. Загнанный зверек, маленький, жалкий, неопасный. Тварь дрожащая...

А Постников подходил. Медленно, припадая на левую, разгорающуюся болью, ногу. В сапогах чавкала вода с кровью. И палец немел на спусковом крючке. Все тело ломало, будто измятое, в костях катались тяжелые шары ртути и били в суставы на каждое движение.

В легких сумерках четко белело перекошенное лицо с дырой рта. Как меха, вздувались, подымались ребра. ТОТ глядел на дуло автомата неотрывно, а Постников должен был увидеть глаза. Посмотреть прямо, а потом застрелить. Он ЕГО приговорил ещё раньше, когда Тукташева потянуло вбок, а левой рукой он что-то рисовал в воздухе. И даже ещё раньше, когда на плацу объявили о побеге, "вооруженке", и в мозгу болезненно засел обрывок фразы: "двумя ножевыми ударами в шею".

В глаза, зараза, в глаза!

Клейкий язык трудно ворочался в обметанном шероховатой слизью рту. Постников подошел уже совсем близко, слышал громкое дыхание и сдавленное горловое бульканье.

"Сейчас я посмотрю ему в глаза и убью".

Но ТОТ не отрывал глаза от автоматного дула, словно боялся пропустить последний миг, словно заговаривал, заклинал, пытался остановить в стволе острые, блестящие пули.

– В глаза, я сказал!

И ТОТ подчинился приказному тону из привычного, въевшегося до мозга костей страха, что вслед за малейшим промедлением неминуем удар - в лицо, в солнечное сплетение, в почку... Только на миг резко дернул головой, чтобы тут же снова её опустить, и не смог: прочел приговор и оцепенел.