Напряжение
Шрифт:
Пуля попала Кириллу в глаз; он лежал на спине, подмяв рацию, и еще вздрагивал. Из живота Степана била кровь, черным пятном расползаясь по льду. Плохо соображая, Николай, схватил валявшийся подле Кирилла автомат и тут же бросил его, метнулся к Степану, начал стаскивать с него вещевой мешок… И вдруг удар под колено свалил Николая. Большим грузным телом Степан навалился на него, хрипя и извергая проклятья.
– Сучье падло, сволочь…
Слабеющие руки тянулись к горлу, отвратно пахло кровью. Задыхаясь, Николай с трудом отвел их, выбрался из-под Степана, отскочил, выстрелил короткой очередью…
В беспамятстве
На востоке появилась светлая полоска, когда он, обессиленный, мокрый от пота, дотащился до берега. Впереди темнели бугры; справа - силуэт, напоминающий судно… Щелкнул выстрел, следом другой, третий… Просвистела пуля. Николай встрепенулся, поднял руку с автоматом, крикнул изо всех сил:
– Не стреляйте, свой я, свой, не стреляйте!..
– И бросился навстречу.
Выстрелы прекратились. К нему бежали краснофлотцы, окружили плотным угрюмым кольцом, а он все повторял, как заклинание:
– Свой я, не стреляйте, свой…
– У нас там своих нет, все чужие.
– Ого, автоматов-то сколько! На целый взвод хватит!
– Сдавай оружие!
Сорвали с него автоматы, стали обыскивать, но он не давался.
– Оружия больше нет, а документы не трогайте, нельзя, ребята… Позовите командира.
– Да чего с ним тарабанить! Врежь ему, Федька, по харе на первый раз.. Свой!.. Будет знать своих!
– Отставить!
– резким тенорком крикнул молоденький лейтенант, расталкивая краснофлотцев; в одной руке пистолет, в другой фонарь.
– Что здесь происходит?
– Да вот, говорит, свой, с той стороны прибег…
Лейтенант направил свет на Николая - увидел дикие глаза, раскрытый рот, мелко и часто заглатывающий воздух, лицо грязное, в крови, пот струями стекал со лба, на носу капля…
– Кто таков? Фамилия, документы, - грозно сказал лейтенант, не опуская пистолет.
Николай не шевельнулся. Облизнул сухие губы, произнес тихо:
– Товарищ лейтенант, не могу я говорить. Ведите меня в особый отдел флота.
Лейтенант опустил глаза, раздумывая. Крикнул жадно прислушивающимся к разговору краснофлотцам:
– Разойдись!
– и после этого скомандовал Николаю: - Вперед!
12. ИЗВЕСТНАЯ ДОЛЯ РИСКА
– Настоящая фамилия моя Русинов, Константин Афанасьевич, - говорил Николай; глубоко в животе что-то сжалось трепетно под тяжелым взглядом батальонного комиссара.
– Родился в деревне Шерстобитово Нижегородской губернии в двадцать первом году. Когда мне было одиннадцать лет, отец со всеми нами перебрался в Рыбинск - там жила сестра матери, - устроился на маслобойный завод чернорабочим. В Рыбинске в сороковом году я был призван на флот. Проходил службу в Таллине, на минном тральщике, старшим краснофлотцем. Там же участвовал в боях, комсомолец…
– Были комсомольцем, - поправил Дранишников, перелистывая краснофлотскую книжку на имя Николая Мартыненко.
– Продолжайте, я слушаю.
Лицо у Дранишникова желтое, нервное; желваки играли на скулах. Русинов тронул пальцем приклад автомата (все три лежали на столе перед комиссаром), откашлялся.
– При отходе наших из Таллина двадцать девятого августа мы попали в самое пекло…
– Как вы сказали?
–
– Двадцать девятого августа? Но наши войска отошли двадцать восьмого. Интересно, где же находился ваш тральщик целые сутки?
Русинов качнул головой, лицо стало белым.
– Да, конечно, двадцать восьмого… Жуткий был день. Наши корабли попали в минное поле, стали подрываться… Огонь, грохот…
– Дальше…
– Тральщик наш получил две пробоины в носовой отсек, мы начали тонуть. В воде я кое-как ухватился за кильблок. Сколько держался, не знаю, темнеть уже начало, а потом, наверное, стал захлебываться, потому что не помню, как фашисты меня подобрали, - очнулся на берегу. И - в лагерь. Там же, под Таллином… Били, еда - гороховая баланда раз в сутки, с утра до вечера таскали гравий. В бараках - грязь, вши, раненые вместе со здоровыми, врачей не было, тут же и умирали…
– Это все известно. Говорите о себе…
– Был у нас в лагере один тип. Губанов, но, может быть, это не настоящая его фамилия, кажется, бывший младший лейтенант. При каждом удобном случае он заводил разговор, что у гитлеровцев есть военные школы и туда принимают русских, хорошо с ними обращаются, кормят. Со мной он тоже говорил.
Дранишников поджал тонкие губы в иронической усмешке:
– Понравились ему?.. О назначении этих школ он вам говорил?
– Нет. Но я, конечно, понимал, что это за школы, Я думал так: попаду туда - сумею вернуться к нашим. И даже помочь чем-нибудь. Иначе выбраться оттуда было невозможно. В школу они меня взяли, не сразу, правда, но взяли.
– Каким же образом?
– Я придумал себе другую биографию. Мне было это нетрудно, потому что в нашей деревне почти все Русиновы. И очень хорошо помню - пацанами мы бегали смотреть, - как выселяли в Сибирь кулака Афанасия Русинова, тезку отца. Дом у него был кирпичный, четыре лошади, одиннадцать коров, огромный сад… Вот я и решил сделаться вроде как бы его сыном. А сын кулака разве может быть доволен Советской властью? Сказал Губанову. Через день вызвали меня к коменданту лагеря майору Бергману. Я ему повторил все, что говорил Губанову. Несколько дней меня не трогали - наверно, проверяли, потом снова вызвали и спросили, хочу ли я служить немецкому командованию. Я согласился…
Дранишников вышел из-за стола, остановился перед Русиновым, подергивая ногой. Сказал глухо, не отрывая от него взгляда:
– Вы отдаете себе отчет, что ваш поступок - измена Родине, измена воинской присяге? Вы знаете, чего вы заслуживаете?
– Знаю, - виновато покивал головой Русинов, оставаясь сидеть прямо.
– Но знаю и себя. С первого дня в школе я начал готовиться к переходу к своим. И вот я здесь. А теперь, - пожал плечами - делайте со мной все, что я заслуживаю. Отдайте под трибунал, в штрафбат… Я готов…
– Ну, это само собой… Искупать вину перед Родиной придется. А большей вины, чем измена, нет!
– Дранишников подошел к окну, раскуривая трубку; на дворе - серенький денек, тихо; падал снег. Повернулся резко всем телом к Русинову: - Номер вашей бывшей войсковой части?
– Пятьдесят шесть ноль девять.
– Кто был командиром тральщика?
– Капитан третьего ранга Житков Петр Прохорович.
– Что с ним стало?
– Вероятнее всего, погиб тогда. Я его больше не видел.