Над бездной
Шрифт:
— Не от тебя ли все это вышло?! — прибавил другой.
— Помощница контрабандистов, укрывательница разбойников! — оглушили Мелхолу возгласы со всех сторон.
— Клиентка Мертвой Головы! — провизжал Вариний.
— Благородная Люцилла, — сказала Мелхола, стараясь протиснуться к крыльцу, — прикажи им…
— Мелхола и Люцилла! — взвизгнул Вариний, — сосед, сосед Сервилий!.. твоя воспитанница и эта жидовка…
— Стакнулись… подкупили Барилла! — перебила Флориана.
— Барилла подкупить нельзя, — возразил Петрей.
— Нет, можно, — сказала Флориана.
— Вот, где корень зла! — загудели все.
— Ступай
— Кай Сервилий, — сказала Люцилла, — она, я уверена, все нам объяснит… она одна…
— Молчи! дочь Семпрония и жидовка!.. какое неприличие! — перебил Нобильор еще сердитее.
— Вон, жидовка, вон отсюда! здесь не просят взаймы! камнями ее, кольями, бейте! — закричали многие.
Мелхола убежала.
— Сосед, — сказал Вариний, — теперь мы поняли суть дела.
— Сплетники, бездельники! — воскликнула Люцилла, затопав ногами, обращаясь к Варинию и его жене, — прибавьте к вашим новостям еще один курьез: я скоро убегу из вашего скучного захолустья, несмотря ни на какие замки и затворы; убегу в какой бы ни было омут; провалюсь туда же, куда, по вашим словам, провалился Фламиний, — к мифическому страшилищу, не существующему на свете, — к Мертвой Голове!
Она плюнула и ушла в дом.
Аврелия сидела часа два в лазурном гроте и рыдала, не внимая никаким увещаниям Люциллы, Катуальды и всех десяти рабынь. Напрасно клялись они ей все разъяснить, узнать, уговаривали ее успокоиться и ждать, что будет дальше. Она была неутешна.
— Сервилий презирает меня! — повторяла она беспрестанно. — Сервилий не простит меня!
Толпа разошлась со двора. Стемнело.
— Амиза, Катуальда, да отзовитесь же, выгляньте в окошко! раздался голос из сада.
Катуальда высунулась.
— Кто там? — спросила она.
— Барилл, — ответил голос из сада, — господин послал меня взять госпожу Аврелию домой; уж ночь наступила.
— Тебя выпустили? — удивилась Катуальда.
— Все объяснилось, Катуальда. Я невиновен, как и уверял тебя. Меня не впускают сюда в дом. Доложи госпоже, что пора домой идти.
Катуальда свела Аврелию под руку с лестницы и хотела проводить до ее дома.
— Не ходи, Катуальда, — возразил сириец, — господин очень зол на тебя.
— Объясни же мне, глупый, что заставило тебя устроить такую путаницу, и кто подарил тебе этот плащ с капюшоном? я его тебе не посылала.
— Вчера был у нас богатый господин из Рима…
— Знаю. Он хотел тебя купить?
— Господин не продал.
— Ну!
— Я полюбился этому сенатору; он очень жалел меня и дал, прощаясь, денег. Дабар и другие пристали ко мне, чтоб я угостил их. Я угостил и сам угостился. На трезвого человека вино всегда сильнее действует, чем на пьяницу. Послал ли меня господин за шафранным уксусом, или это мне пригрезилось, — не могу сообразить до сих пор. Я убежал сюда. Я говорил, конечно, о Люцилле, а Кай Сервилий, не заметив, каков я был, принял это гневно. Я, должно быть, вместо имени Люциллы все время произносил твое, госпожа Аврелия.
— О, радость! — вскричала Аврелия, — все объяснилось. Барилл, пойдем к Сервилию; скажи ему все, покайся!
— Нет, дорогая госпожа; избавь меня от этого; твой родитель прибьет меня, если я тут замедлю; я очень болен от побоев. Пойдем домой.
— И я с вами, — сказала Катуальда, — помиримся,
Барилл; мне тебя жаль.— Ты меня не пожалела прежде… не хочу теперь с тобой мириться, буду любить Амизу. Не смей ходить за нами, долговязая!..
— Пойду до пригорка.
— Вот навязчивая оса, не ходи!..
— А я пойду.
— Не спорьте! — сказала Аврелия, — не ходи, Катуальда, я этого не хочу.
Они тихо пошли.
«Странно! — подумала Катуальда, глядя вслед уходящим, — с первой минуты… ростом он стал выше… голос какой-то резкий, точно у него горло охрипло… ноги у него как будто обуты, потому что стучат подошвами… странно… Барилл, воротись!»
Невольник оглянулся. Катуальда подбежала к нему.
— Чего тебе, долговязая?
— Ты говорил, что плащ я прислала, а кто прислал тебе эти щегольские столичные башмаки?
— Башмаки, — повторил сириец, взглянув на свои ноги, и невольно ударил себя по лбу, его голос изменился.
— Это также я прислала? — допытывалась Катуальда.
— Это я купил.
— У кого?
— У еврейки.
— Когда?
— Отстань ты от меня! Пойдем, госпожа. Твой родитель прогневается.
Они пошли дальше. Катуальда следовала за ними тихо издали.
«Голос… голос… за поясом как будто рукоятка кинжала…» — думала она.
Ее окликнули; она узнала Вариния. Старик все еще болтался между соседями, не угомонившись от интересных новостей. С ним была собака. Вариний привязался к Катуальде с расспросами.
— Ты очень слаба, госпожа, я понесу тебя, — сказал невольник.
— Не надо; я могу дойти, — ответила Аврелия.
Он обнял ее за талию и хотел поднять.
— Барилл, что ты делаешь?! — воскликнула Аврелия, вырываясь из сильных рук, — я дойду.
— Не дойдешь.
Он понес ее, не допуская сопротивления.
— Ты пойдешь за мной на край света; ты будешь моей женой, потому что я люблю тебя.
— Барилл!
— Я не Барилл… я — Мертвая Голова… ты моя рабыня.
Он сбросил капюшон с головы и быстро повернулся; Аврелия в сумерках увидела на его затылке отвратительную маску мертвеца.
— Ах!.. спасите! — вскрикнула она, лишаясь чувств.
Катуальда и Вариний, видя, что уходящие своротили с тропинки к морю, побежали; за ними понеслась и собака.
— Он… он… Мертвая Голова… — забормотал Вариний, остановившись, точно вкопанный.
Катуальда также увидела на безлесной поляне в сумерках вечера ясно отвратительное лицо с длинным носом.
— Вариний, это маска, — сказала она.
Но старик не шел дальше.
— Цербер!. — вскричала Катуальда, — кусай!
Она знала всех и все в околотке, от самого богатого помещика до новорожденного младенца рабыни, и от самого дорогого коня до дрянного щенка.
Собака ей повиновалась и, злобно зарычав, понеслась вдогонку за похитителем, опять схватившим и понесшим Аврелию.
Похититель положил свою жертву на землю и стал в оборонительную позу, грозя кинжалом.
Собака бросилась на него, но тотчас упала с жалобным визгом, раненая.
Несколько поселян, услышав громкий лай собаки и крики Катуальды, явились вооруженные. Все кричали:
— Разбойник, корсар!
— Мертвая Голова! — кричал Вариний.
Они боялись дотронуться до плаща, сброшенного убежавшим похитителем. Катуальда подняла и понесла его, как трофей победы и улику злодея.