Чтение онлайн

— Ты великодушен, Семпроний, но мне ничего не надо… возврати мне, если можно, только моего друга!

— Если он не захочет возвратиться, то я не властен над ним; Электрон не раб.

— Я уверен, что не клятва Люцилле и не твоя плата заставили его заботиться обо мне. Он любит меня по симпатии сердца.

— Моя дочь не могла сделать для тебя того, что совершил певец. Он спас тебя не только от Катилины, но и от меня. Когда он открыл мне, кто его товарищ, я в гневе хотел убить тебя. Он заклинал меня покоем души Люциллы отложить это намерение, пока не покажет мне ясно твою душу, не покажет, как любил ты мою Люциллу и что заставило тебя снова броситься в бездну порока. Ах, Люцилла!.. несчастная!.. когда она была ребенком, я и жена моя блаженствовали,

слыша от всех пророчества, что эта девочка будет звездой ума и красоты. Ум ей пригодился, но красота сделалась причиною всех ее мучений. Не так боялась Люцилла кинжала Катилины, как ласки Юлия Цезаря. Когда тебя судили, Люцилла выпросила тайное помилование для тебя, она могла это сделать, только обещав Цезарю свою любовь, потому что он и тогда уже имел в сенате сильную партию. Она могла бы его перехитрить, я в этом уверен, но хитрить ей не пришлось, потому что тебя спасла Аврелия. Люцилла отказала Цезарю под этим предлогом и возбудила еще большую страсть этого ненасытного сластолюбца. Я сам тогда держал его сторону, не зная, что это за человек и как несчастна была бы с ним моя дочь, если б стала его женой. Когда она помешалась, он и тут не прекратил своих преследований, являясь в мой дом под предлогом сочувствия к моему горю. Только одна смерть могла спасти Люциллу от обоих ее гонителей, Цезаря и Катилины. Я рад, что она умерла. Она полюбила в тебе человека великодушного и в то же время слабого волей, беспомощного. До сорока лет ты остался, Фламиний, таким же, как был двадцати; в чем бы тебя ни уверили, что бы тебе ни посоветовали, — все принимаешь ты, простак, за чистую монету. Без труда певец тебя уверил, что твоя душа перешла в тело кучера; ты поверил даже этой нелепости. Уверил он тебя, что мне нужен зять-самозванец, — ты поверил и этому.

Командовал тобой певец, как хотел; теперь он сдал тебя мне, и я буду командовать тобою, потому что ты, ведь, не уйдешь от меня; некуда тебе уйти.

Я не могу ехать на войну, потому что мое тело все исколото и изрублено в Африке, в Галлии, в Азии и в Испании; мои раны часто тревожат меня; я стар и для верховой езды. Ты тоже много лет не садился на коня. Какие же мы воины?!.

Предоставим славу и лавры тем, кто сильнее нас, поедем отсюда в Пальмату и будем там доживать наш век в дружбе, забыв прошлую вражду. Мой дом к твоим услугам. Я вижу, что ты из расточителя превратился в самого бережливого человека.

— Позволь мне там жить в пещере, как я жил с певцом. Твой дом будет мне напоминать мое прошлое, а в пещере…

— В пещере ты будешь вспоминать и мечтать о певце, утешившем тебя.

— О, не говори этого, Семпроний!.. я до сих пор горюю о Люцилле; никто не заменит мне ее никогда. Этот неизвестный человек привязал к себе мое сердце, потому что обласкал меня, когда меня все покинули, все осмеяли, все прокляли… он один протянул мне руку спасения и вынул меня из бездны, откуда была одна дорога, — в Тартар.

Много лет прожил я с ним, но он остался для меня, как был в первый день знакомства, — полная тайна. Считал я его кучером старого Котты, потом кубикуларием Нобильора, потом, прости меня за эту дерзость, твоим незаконным сыном, наконец бросил усилия разгадать этот ребус судьбы моей.

Я люблю певца только за его заботливость обо мне, но сравнить его с твоей дочерью… о, никогда!

— Я не желаю, чтоб она ожила, потому что прогнала бы тебя, сказал ты ему, стоя на этом месте и указывая на изображение Люциллы. Ты себе противоречишь.

— Он доносил тебе каждое мое слово!

— Иначе я не платил бы ему.

— Одно другого загадочнее!.. неужели он был только ловким актером? неужели все его заботы обо мне были только стараниями угодить людям, нанявшим его? неужели он, утешая меня, оценивал, сколько сестерций стоит каждая его ласка, каждый совет? неужели он не любил меня?

— Его сердце — не книга для меня.

— А для меня оно — книга, но, исписанная такими иероглифами, которые кажутся совершенно понятными буквами,

соединяются в слова и фразы, но вдруг, точно по волшебству, перемешиваются между собой…

— До того, что ты опять ничего не разберешь!.. ха, ха, ха!.. ловкий штукарь!

— И волшебником, и разбойником, и духом считал я его!.. если б он только захотел, то уверил бы меня, что он Александр Македонский или сам Ромул; я поверил бы ему. Он сразу подчинил себе мою волю; я, сам того не замечая, плакал и смеялся, когда он хотел, я выучился, чему он хотел научить меня…

— И наработал ты мне вместе с ним целый музей всякой всячины. Я дарю тебе все эти вещи обратно. Эти редкости не древние, зато и не поддельные. Не забывай, любезный зять, глядя на твой музей, что труд приятнее и полезнее безделья. Как же я увезу тебя отсюда? — моим зятем тебе неловко жить у меня, пока Сенат не возвратит тебе твоего звания.

— Позволь мне опять жить в пещере рыжим колдуном.

— Ха, ха, ха!.. бедный Вариний!.. он опять будет день и ночь бить свои старые ноги, бегая по соседским домам со страшными россказнями. Он увидит рыжего колдуна, сидящего рядом со мною в колеснице, если встретит нас на дороге. Он опять будет повторять, что ты и певец — одно и то же лицо, его пугало, — Мертвая Голова.

Художник не досадовал на своего доброго тестя за то, что он его явно одурачил, согласившись, что иначе его нельзя было спасти от Катилины.

Несколько дней он тосковал, но не так о самом отсутствии певца, как от мысли, что человек, которого он любил до обожания, оказался не больше, как ловким актером. Он даже стал желать, чтобы певец к нему не возвращался, не зная, как отнестись к своему бывшему другу после разъяснения причин этой дружбы.

— Дружба и заботливость хитрого наемника ради щедрой платы! — грустно восклицал он вначале, но потом его легкомысленный дух успокоился.

Семпроний увез его из Рима в Пальмату. Они ехали домой тихо; им незачем было теперь торопиться. Месть совершилась. Когда они проехали округ Нолы и были уже вблизи цели своего путешествия, их нагнала деревенская повозка.

— Семпроний!.. друг!.. сосед! — раздалось оттуда.

Путники увидели Кая-Сервилия и Барилла, сидевших рядом.

— Здравствуй, сосед! — ответил Семпроний.

Повозки поехали тихонько одна подле другой.

— Как давно мы не видались! — продолжал Сервилий.

— Давненько, сосед! как здоровье твоей супруги?

— Здорова, сосед, только захлопоталась совсем; обоих племянников в поход снаряжает, да две свадьбы у нас затеялись.

— Чьи же свадьбы-то, друг?

— Рамес отдает свою старшую дочь за сына Аристоника, а второй сын Аристоника, Евмен, сватается за Люциану, дочь Барилла. Мы с Аврелией любим пировать в кругу наших клиентов. Аврелия целые дни хлопочет с Лидой и Катуальдой о приданом их дочерей.

— Что ж ей хлопотать-то? — возразил Семпроний, — Рамес и Лида богаты, и Барилл не беднее их; сами купили бы все.

— Хе, хе, хе! — тихо засмеялся добрый старик, — разве женщина утерпит, чтоб не вмешаться, где дело идет о белье или посуде?! будет скоро в деревне пир навесь округ; мы созвали всех соседей; приезжай и ты, друг.

— Что ж ты, Барилл, вторую дочь прежде старшей выдаешь? — спросил Семпроний.

— Жених-то уж очень богат, господин, — ответил рыбак с самодовольной улыбкой.

— Вот и едем теперь в Помпею за покупками, — сказал Сервилий, — жаль одно, сосед: из-за этих свадеб-то сестры перессорились. Гиацинта из себя выходит от зависти, что сестра идет за купца.

— Погодим… может быть, и ее за купца выдам, — сказал Барилл.

Соседи раскланялись; колесница Семпрония свернула с шоссе к его вилле.

— Семпроний, — обратился художник к тестю, — разве Рамес опять служит Нобильору?

— Разве ты с ним не встречался здесь?

— Нет. Я не ходил в Риноцеру, потому что те места… ты знаешь… тяжело мне их видеть.