Чтение онлайн

Уличить злодеев было невозможно; притянуть к суду, — еще невозможнее: замышляя тайные козни на погибель государства, явно они держались почти совсем в стороне от политики; их считали простым кружком расточителей-безобразников, знакомых между собою и сближенных общностью склонностей. Никому не казалось подозрительным и то, что они группировались постоянно около Катилины, потому что в Риме был таков обычай, что каждый знатный или просто богатый человек собирал вокруг себя всяких приживалок и прихлебателей, пировавших и даже живших у него целой ватагой в сто человек и больше.

Великий Понтифекс Лициний вскоре после смерти Марции умер скоропостижно в своей

постели. Старость ли подрезала нить его жизни? подточил ли его червь всеобщего презрения сенаторов, после тайной казни невинной весталки старавшихся делать ему на каждом шагу неприятности? отравил ли его Катилина? — все предполагали то, другое и третье, но никто не узнал истины.

После него скончался, и точно так же таинственно, Марк-Аврелий-Котта.

Случались чаще прежнего поджоги, грабежи, убийства, похищения.

О Катилине снова заговорили. Против знаменитого заговорщика выступил знаменитый противник, не только равный силами злодею, но даже превзошедший его; это был Цицерон.

Знаменитый оратор сумел расстроить все замыслы злодея на консульскую власть.

Тогда Катилина снова стушевался, выдвинув свою креатуру, болтуна Лентула.

Лентул-Сура был один год консулом, но, благодаря ловкости Цицерона и его сторонников, а еще больше своему легкомыслию и пьянству, ничего не сумел и не успел сделать в пользу своего патрона; он составлял самые замысловатые планы и сулил Катилине всякое благополучие в самом скором времени, но все это немедленно выбалтывал тайным агентам Цицерона, в числе которых были: Аминандр Меткая Рука, Росция, Мелхода и Курий, покуда не погиб окончательно в засосавшем его болоте.

Так волновалось бурное море столичной жизни. Рев его волн, подмывавших крепкие утесы, валившиеся в бездну, достигал далеко, до самых пределов Востока и Запада, Севера и Юга; и там были люди, следившие с живейшим участием за ходом этой бури, желая успеха одни — одной партии, другие — другой.

Прислушивались к этой буре и жители Неаполитанского побережья; из них большая часть относилась равнодушно ко всему, что делается в столице; хлопотали и работали там в пользу Цицерона только старый Семпроний и его насмешливый любимец, Электрон-сицилиец, или певец-забияка, как его многие звали.

Спартак был побежден Крассом. Местность между Неаполем и Помпеей успокоилась от разбойничьих набегов и заселилась как новыми, так и прежними жителями, обстроилась красивыми помещичьими виллами и домиками богатых рыбаков из отпущенников, промышлявших ловлею рыбы на множестве лодок, управляемых их невольниками.

Пышная растительность юга не замедлила украсить эти разоренные места; быстро разрослись там по-прежнему рощи с дикими грушами, сливами, миртами, лаврами, оливами, буками, дубами и проч.; засверкали рыбки в сажалках; засуетились люди, добрые и злые, гордые и любезные… жизнь победила смерть.

Квинт-Аврелий-Котта, рассорившись с женой, поселился с своим единственным сыном, Публием, на своей вилле Аврелиане. Он был горделив, суров и скуп, несколько напоминая этими чертами характер своего отца.

Недалеко оттуда купили виллу Фабий и Клелия и часто наезжали отдыхать от шумных удовольствий столицы. Риноцера уже не делилась, как прежде, на восточную и западную, а вся принадлежала Сервилию-Нобильору, жившему там безвыездно после переселения из Неаполя со своею обожаемой Аврелией.

Дом Фламиния был предоставлен старым добряком в безвозмездное пользование Барилла, ставшего рыбаком. Он разрушил до основания сгнившую руину, поставив там просторную, но скромную каменную хижину в один этаж с маленькою мансардой наверху под плоскою крышей.

Густой

плющ и жимолость облепили это жилище мира и любви живописными гирляндами. Около него росли пирамидальные тополя и кипарисы, между стройных стволов которых были постоянно развешаны рыболовные снаряды владельца.

В нижнем этаже жилища был просторный атриум, т. е. спальня. и кухня хозяина; там помещался очаг, обеденный стол и постель, хозяев с неизбежною люлькой, подвешенной к потолку на крюке и веревке. В люльке, что ни год, копошился и пищал новый ребенок Катуальды, угощаемый матерью то грудью, то соской, то колотушкой. По лавкам и по полу чернели и рыжели детские головы всех возрастов от 15 лет до двухлетнего ползуна. Это были дети Катуальды и рабынь; все они спали ночью вместе на матрацах домашнего изделия, набитых, чем попало: овечьей шерстью, конским волосом, соломой и морскою травой. Днем эти постели убирали в угол.

Другая комната, просторнее кухни, была отдана нескольким рыбакам-невольникам с их женами. Там также висели люльки с пискунами, но кроме этого был склад всякого домашнего скарба.

Шум в этих помещениях не умолкал ни днем ни ночью. Топотня, спор, брань, ласки, смех, визг сосунов и ползунов, стук посудой, — все это перемешивал ос сливалось в нечто, похожее на хаос элементов до отделения моря от суши.

В третьей комнате жены рыбаков чинили сети, и потрошили рыбу, назначенную для сушки или солки.

Воздух в хижине был самый отвратительный; пахло там и рыбой, и салом, и жареной говядиной или свининой, и кашей из ячменя и чечевицы. Мухи роем летали, присоединяя свое жужжанье к гулу людского общества.

Среди обитателей хижины, как хозяев, так и невольников, равных между собою по происхождению и образованности, господствовала самая тесная дружба, несмотря на их ежедневные ссоры и драки между собой. Все они ели за одним столом, разбиваясь на несколько групп около общих горшков или плошек с кушаньем. И ругались целые дни, и мирились, и спорили, и шутили, и сердились, и любезничали без всякого стеснения.

Эта хижина стала местом наиболее частых посещений певца-забияки, которого не жаловал хозяин, но очень полюбили работники и дети, охотно сбегаясь плясать под даровую музыку и слушать песни, нередко подпевая общим хором.

Пешком приходить в Риноцеру из Пальматы было довольно далеко, но певец брал легкий челнок, всегда готовый к его услугам, и летел, как стрела, поставив парус и рассекая волны веслами в своих сильных руках.

После переселения Семпрония на виллу из Рима и его посещения отшельнической пещеры, певец стал чаще и чаще уходить под разными предлогами от художника то в один город, то в другой; скоро он совсем перестал с ним жить, переселившись в господский дом к своему покровителю.

В доме началась веселая, шумная жизнь, насколько было возможно в то тревожное время. К богачу съезжались, преимущественно морем, его друзья и пировали с ним. Росция посетила виллу со своей труппой и отцом и дала спектакль в нарочно устроенном театре.

Нарцисс все это знал, но не хотел принимать никакого участия в забавах своего друга, которого он считал то волшебником, то простым плутом. Певец, приходя в пещеру, всегда приносил другу что-нибудь нужное или приятное ему: лакомство, вино, материю для нового платья, материал для работы и т. п., всегда ласкал его, ободрял, но не оставался с ним долго. Изредка он его брал с собой в ближайшую деревню или усадьбу. Певца-забияку все знали; одни любили, другие боялись его плутней, состоявших в том, что он отколотит, приправляя побои своими возгласами «дружище» молодец, или разобьет посуду, или поцелует жену, невесту, дочь, или выльет помои в рыбную кадку, а иногда и на голову несчастливца, избранного им быть мишенью насмешек.