Начало
Шрифт:
– Да, мама.
– Рада это слышать. Постарайся не обращать на меня внимания, дай мне немного времени, я смогу взять себя в руки и помочь тебе.
– Буду рад.
Они ужинали вдвоем, Розамунд лежала с мигренью, а Эдит задержалась в деревне, правда, пообещав появиться к вечернему чаю.
Роберт пытался придумать, как сказать матери о своих сомнениях. В конце концов решился.
– Ты не знаешь, что за письмо отец получил утром в день своего отъезда из Лондона?
– Кажется, от мистера Уайльда.
Понадобилось усилие, чтобы скрыть волнение. Мистер Уайльд банкир
– Думаю, письмо сохранилось в кабинете в Грэнтэмхаусе.
Роберт с трудом взял себя в руки, но мать заметила его волнение:
– Почему тебя беспокоит это послание?
– Что-то же должно было заставить отца так разволноваться, что…
– Нет, не письмо.
– Почему ты так уверена? – Он даже чашку с чаем отставил, чтобы не было заметно дрожание пальцев.
Леди Вайолет тоже поставила свой чай на столик.
– Роберт, я отправилась в кабинет сразу, как перестала лить слезы ручьем. В письме мистер Уайльд только сообщал, что проведет ближайший месяц в Европе. Делами в это время будет заниматься его помощник мистер… не помню имя. Ты подозреваешь что-то?
– Просто пытаюсь понять.
– Прости, но полагаю, что лучше заняться вопросами аренды и прочим. Графа Грэнтэма уже не вернешь, а поместье требует постоянного присмотра, тем более мистера Симпсона нет в Даунтоне.
Роберт видел, как леди Вайолет буквально на глазах выходит из заторможенного состояния, в котором была столько времени. Это не могло не радовать, вид безвольной леди Вайолет мог ввергнуть в депрессию кого угодно.
– Я тоже так думаю. Но все же съезжу в Лондон, напишу прошение об отставке и встречусь с мистером Уайльдом, если он уже вернулся в Лондон.
– Постарайся вернуться поскорей.
Роберт повернулся к дворецкому, привычно стоявшему позади с совершенно отсутствующим видом:
– Мистер Бишоп, нас с Томасом нужно отвезти к дневному поезду. Вы найдете на чем?
– Да, ваша милость. Сказать Томасу, чтобы он собрал ваши вещи, милорд?
– Томас всегда готов, но передайте, вдруг он решил сегодня ночью куда-то сходить?
Когда перешли в гостиную, чтобы слуги могли убрать посуду после ужина, леди Вайолет покачала головой:
– Ты слишком балуешь своего камердинера. Разве можно позволять так часто отлучаться?
– У нас с Томасом особенные отношения. Он столько раз спасал мою жизнь, что требовать от него чего-то или за что-то укорять не поворачивается язык.
– Ты едешь в Лондон? – Эдит услышала последние фразы.
– Да, дорогая. Тебе что-то нужно в Грэнтэмхаусе?
– Роберт, привези мне свежий номер «Кэсселлса»? – Глаза Эдит блестели, как у ребенка, которому могли купить заветную сладость. Роберт улыбнулся:
– Конечно, дорогая.
А вот мать уставилась на Эдит своим знаменитым немигающим взглядом:
– Эдит, мы же в трауре?!
– Я не собираюсь шить ничего нового, только посмотрю. Мне очень нравятся рисунки новых платьев.
– Моя дочь модистка! – патетически возвела взор к потолку Вайолет и тут же опустила его в пол. Потолок давно требовалось подновить и привлекать к нему внимание даже красноречивым совсем по иному поводу
взглядом не стоило.Впрочем, ковер на полу тоже не радовал. Дворец Даунтона требовал обновления от фундамента до крыши, он возведен на века, но и самым прочным постройкам требуется косметический ремонт. Разговор об этом с мужем у Вайолет заходил не раз, но денег не находилось.
Она так задумалась, что пропустила мимо ушей возражение Эдит:
– Вовсе не модистка, а художник! Сейчас женщинам доступны многие профессии.
Только рассеянность матери позволила леди Эдит обойтись без внушения по поводу глупостей в голове младшей дочери. Суфражистских идей в своем доме леди Вайолет допустить не могла, даже если их высказывала собственная дочь. Тем более если их высказывала собственная дочь!
Прогулки Эдит по окрестностям в сопровождении кого-то из лакеев, а то и двух, груженных мольбертом и ящиком с красками, в поисках натуры – это одно, но идея заниматься живописью профессионально и всю жизнь!.. У Эдит определенно способности, однако матери ее «мазня» категорически не нравилась, в ней отсутствовала тщательность старых мастеров, скорее цветовые пятна, «настроение», как называла это сама начинающая художница. Мать была более категорична:
– Мазня!
Вайолет безразлично, что это новый стиль. Она предпочитала «менее размазанную» живопись, которую не стыдно продемонстрировать в салоне приятельницам. И готова нанять для Эдит достойного учителя. Только где их взять, достойных? Дважды попадались такие же мазилы, которым впору заборы красить, потому разговоры об увлечении Эдит живописью леди Вайолет раздражали, а когда ее что-то раздражало…
Роберт незаметно вздохнул. В семье все по-прежнему… Поэтому когда Эдит сказала, что пойдет к себе, Роберт был даже рад. Они остались с леди Вайолет одни.
В малую гостиную, где они сидели у камина, вошел дворецкий с вопросом, не нужно ли еще чего-то.
– Если вы предупредили Томаса и конюха, то мне ничего больше не нужно. Я разденусь сам, Томас может идти по своим делам, коих у него всегда в избытке.
Роберт знал, о чем говорил, у Томаса в каждой деревне, где они останавливались, тут же возникала дюжина романов, за что камердинер даже бывал местными кавалерами бит. Но Томас неисправим, Роберт не сомневался, что ловелас уже назначил кому-нибудь свидание.
Леди Вайолет поморщилась, она вовсе не приветствовала панибратские отношения сына с его слугой, но пока ничего не говорила против, считая, что всему свое время. Больше Томасу не придется спасать жизнь своего хозяину, значит, и отношения изменятся.
– А Арчер пусть подождет меня, я позвоню, когда освобожусь.
Пожелав хозяевам доброй ночи, Бишоп величаво удалился. Конечно, горничная миледи подождет ее. А потом, уложив хозяйку, еще приведет в порядок одежду, приготовит все для следующего дня и только тогда отправится отдыхать сама, чтобы рано утром быть готовой по первому звонку предстать перед миледи бодрой и собранной. Слуги не имеют права спать столько же, сколько хозяева, особенно личные горничные или камердинеры. У них не бывает выходных, не может болеть голова или зуб, не может быть личной жизни.