Миддлмарч
Шрифт:
Утром Доротея, возвратившись из школы, которую она учредила для деревенских ребятишек, сидела в уютной гостиной, разделявшей спальни сестер, и чертила план какого-то здания (ей очень нравилась такая работа), когда Селия, уже несколько минут собиравшаяся с духом, вдруг сказала:
– Доротея, душечка, может быть, ты... если ты не очень занята... Может быть, мы переберем сегодня мамины драгоценности и поделим их? Сегодня исполнилось ровно шесть месяцев с тех пор, как дядя тебе их отдал, а ты так ни разу на них даже и не взглянула.
Лицо Селии приняло выражение досады - правда, легкой, потому
– Какой же ты, оказывается, точный календарик, Селия! Но ты имеешь в виду солнечные месяцы или лунные?
– Сегодня последний день сентября, а дядя отдал их тебе первого апреля. Он еще сказал тебе, что совсем про них забыл. А ты заперла их в бюро, и, по-моему, ни разу о них не вспомнила.
– Но ведь нам все равно не придется их надевать, милочка, - ласково объяснила Доротея, чертя что-то карандашом на полях плана.
Селия покраснела и насупилась.
– Мне кажется, душечка, оставлять их без внимания - значит не проявлять должного уважения к памяти мамы. И к тому же, - добавила она, поколебавшись и подавляя вздох огорчения, - ожерелья теперь можно увидеть на ком угодно, да и мадам Пуансон, чьи взгляды были кое в чем строже твоих, надевала украшения. И вообще христианам... уж, наверное, в раю немало женщин, которые в свое время носили драгоценности.
– Когда Селия решалась спорить, она умела находить доводы, как ей казалось, весьма убедительные.
– Ты хотела бы носить их?
– вскричала Доротея с драматическим удивлением, бессознательно подражая той самой мадам Пуансон, которая надевала украшения.
– В таком случае, конечно, их надо достать. Почему ты мне раньше не сказала? Но ключи... где же ключи?
– И она прижала ладони к вискам, тщетно напрягая память.
– Вот они, - перебила Селия, которая давно уже обдумала этот разговор и подготовилась к нему.
– Будь так добра, отопри большой ящик бюро и достань шкатулку.
Вскоре шкатулка была открыта, и вынутые из нее драгоценности блестели и переливались на столе. Их было не так уж много, но некоторые пленяли глаз красотой и изяществом, особенно ожерелье из лиловых аметистов в ажурной золотой оправе и жемчужный крестик с пятью бриллиантами. Доротея тотчас взяла ожерелье и надела сестре на шею, которую оно охватило плотно, почти как браслет, но посадкой головы Селия несколько походила на королеву Генриетту-Марию, и этот обруч был ей очень к лицу, в чем она не замедлила убедиться, поглядев в зеркало напротив.
– Ну вот, Селия! Его ты можешь носить с платьем из индийского муслина. Но крестик надевай только с темными платьями.
Селия старалась согнать с губ радостную улыбку.
– Нет, Додо, крестик ты должна взять себе.
– Что ты, милочка, ни в коем случае, - ответила Доротея, пренебрежительно махнув рукой.
– Нет, возьми! Он очень тебе пойдет. Вот к этому темному платью, настаивала Селия.
– Уж его-то ты надеть можешь!
– Ни за что на свете. Я никогда не надену крест как пустое украшение. Доротея даже вздрогнула.
– Значит, ты считаешь, что
я поступлю дурно, если надену его? смущенно спросила Селия.– Вовсе нет, милочка!
– ответила Доротея, нежно потрепав сестру по щеке.
– Ведь и у каждой души свой цвет лица - что идет одной, нехорошо для другой.
– Но, может быть, ты взяла бы его на память о маме?
– Нет, у меня есть другие мамины вещи. Ее сандаловая шкатулка, которую я так люблю. Ну, и еще... А это все твое, милочка, так что мы можем больше их не рассматривать. Ну-ка, забирай свою собственность.
Селия немного обиделась. Эта пуританская снисходительность была точно гордый взгляд сверху вниз, и младшую сестру, не пылавшую религиозным рвением, он задел не меньше самых строгих пуританских упреков.
– Но как же я буду надевать украшения, если ты, старшая сестра, никогда их не носишь?
– Ну это уж слишком, Селия, - просить, чтобы я нацепляла на себя побрякушки ради твоей прихоти. Если бы я надела такое ожерелье, у меня, наверное, все бы в глазах завертелось. Я даже шагу не смогла бы ступить.
Селия расстегнула застежку ожерелья и сняла его.
– У тебя на шее оно, пожалуй, не сойдется. Тебе нужно бы что-нибудь вроде длинной нитки бус с подвеской, - сказала она, словно оправдываясь. Оттого, что ожерелье во всех отношениях не годилось Доротее, у Селии стало легче на душе. Она открыла коробочки с кольцами, и луч солнца, выглянувшего из-за облаков, упал на прекрасный изумруд в розетке из бриллиантов.
– Как красивы эти камни!
– сказала Доротея, поддаваясь новому чувству, столь же внезапному, как этот луч.
– Странно, что цвета способны проникать в самую душу подобно ароматам. Наверное, потому-то в Откровении Иоанна Богослова драгоценные камни служат символами духовных сокровищ. Они похожи на осколки неба. По-моему, этот изумруд прекраснее всего остального.
– А вот браслет к нему, - сказала Селия.
– Мы его как-то не заметили.
– Какая прелесть!
– воскликнула Доротея, надев браслет и кольцо на точеное запястье и красивый палец и поднеся их к окну на уровне глаз. Все это время она внутренне подыскивала оправдание восторгу, который ощутила при виде игры драгоценных камней, и уже ощущала его как мистическую радость, даруемую религией.
– Но они же нравятся тебе, Доротея, - неуверенно сказала Селия, сбитая с толку таким неожиданным проявлением слабости и думая, что изумруды самой ей пошли бы даже больше, чем лиловые аметисты.
– Возьми их, раз уж ты ничего другого не хочешь. Хотя взгляни-ка на эти агаты - они очень хороши... и скромны.
– Да, я их возьму... то есть кольцо и браслет, - сказала Доротея и, опустив руку, добавила другим тоном: - Но как жалки люди, которые отыскивают эти камни, гранят их и продают!
Наступило молчание, и Селия решила, что Доротея все-таки будет последовательна и откажется от изумрудов.
– Да, милочка, я их возьму, - произнесла Доротея решительно.
– А остальное бери ты, и шкатулку тоже.
Она уже снова держала в руке карандаш, но по-прежнему смотрела на драгоценности, которые не стала снимать, и думала про себя, что часто будет любоваться этими двумя крохотными средоточиями чистого цвета.