Мэвр
Шрифт:
Взгляд скользит по стенам, краешком сознания Хэш узнает комнату Хэйрива, в которой совсем недавно рассказывал отцу о своей жизни в Хаоламе. Светлые стены, тёмный холодный пол. Ложе твёрдое, но кто-то накрыл Хэша тяжёлым одеялом. Впрочем, он всё равно дрожит.
— Сколько… сколько прошло времени?
— Сутки.
— Почему я… здесь?
— Ты новый король Тебон Нуо, Акхи. Единственный наследник Хэйрива.
Хэш пытается встать, но тело плохо слушается. Живот пронзают острые иглы, а стоит поставить ноги на пол, присоединяются болезненные щелчки в коленях и тянущая боль в бедре. Охотник не ожидал подобного. Он вообще не помнит, что его ранили. И кто его ранил.
— Что
— Кушаша.
— Да! У него получилось?
— Я не знаю.
— Кто он такой? Бек… бекедами хаким?
— Да. Это один из родов микнетавов. Они… исследуют мир…
— Учёные?
— Да, учёные, но без оков.
— Каких оков?
— Кажется, в мире людей это называется мораль?
Хэш тяжело встаёт. Оней хочет помочь, но гигант останавливает его взмахом руки и делает шаг сам.
«Тяжело», — думает он. Ноги трясутся, боль волнами расходится по всему телу. Он пытается сжать кулак, но пальцы едва сгибаются. Руки вообще выглядят чужими, как будто принадлежат другому существу.
«Но они твои», — беспощадно замечает мозг, и Хэш, как бы ни хотел, не может возразить ему. Этими самыми руками он убил отца и обрёк на эксперименты Юдей, хотя думал только о том, как защитить Хагвул.
«Хагвул, — вспыхивают отдельные мысли. — Война».
— Акхи, — говорит Оней, — тело Хэйрива готово к хоно.
— Хоно?
— Погребению.
Хэш поворачивается слишком быстро. Его ведёт, он инстинктивно делает шаг и внутри тела рождается пламя, сжирающее большую часть сил. Гигант стискивает зубы, ему кажется, что он вот-вот упадёт, но через мгновение всё приходит в норму. Только пот стекает по лицу, а челюсти ноют от напряжения.
— Вы собираетесь… оказать ему почести? После того, что он сделал?
Оней продолжает смотреть на Хэша так, как будто он констатировал факт, а не задал вопрос. Будь у военачальника хасса-абаб, они могли бы объясниться быстрее, но Хэшу приходится полагаться только на слова человеческого языка, а большая часть понятий у микнетавов и людей не совпадают. Различаются контексты.
Пауза затягивается.
— Прости, Акхи, но я не понимаю тебя.
— Хэйрив — безумный тиран.
— Да.
— Почему вы собираетесь воздать ему почести?
— Потому что хоно — удел великих, Акхи. Хэйрив был велик, хоть и страшен.
Хэш кивает для того, чтобы не продолжать разговор. Он был бы рад, если бы обряд провели без него, но, как наследник и, что важнее — сын, он должен присутствовать.
Пока Оней говорит об этом, Хэш пытается найти себя среди вороха мыслей, забивших голову. Юдей, Хэйрив, убийство, Хагвул, осада. Что он должен делать? Где быть? И должен ли быть вообще, после того, что совершил?
— Прости, что? — спрашивает Хэш, когда понимает, что Оней повторяет один и тот же набор звуков в третий раз.
— Тебе нужна помощь?
— Нет… Да.
Оней исчезает, а через несколько секунд появляются незнакомые Хэшу микнетавы в белых балахонах. Прежде всего они лепят к его ранам лиловые, остро пахнущие листья, кожа немеет под ними, а боль уходит. Одежда плотная, словно бы за порогом Маоца наступила зима: толстая рубаха и штаны, сверху подобие халата, который перевязывают широкими поясами, расшитыми чем-то вроде тусклого серебра. Хэш знает, что микнетавы в белом не разговаривают друг с другом даже мысленно, поэтому и он не решается нарушить целомудренную тишину. Ему подносят чашу с питьём, и от густого сладкого напитка Хэшу
становится чуть теплее.Коридоры Маоца петляют, цитадель бывшего деспота будто мстит тому, кто лишил её хозяина. Охотнику мерещатся багряные отблески. Они повсюду: на стенах, полу, одежде, в зрачках микнетавов, что встречаются на пути. Беспробудный тоскливый холод наполняет гиганта изнутри, так что пропадает всякий эффект от питья и одежды. Хэша колотит мелкой дрожью. Откуда-то появляется назойливый писк в ушах.
Реальность в глазах охотника распадается на отдельные, несвязанные друг с другом сегменты. Он шагает сквозь пустоту, зачерпывая ладонями трескуче-песочное ничто, и зажёвывает тьму, наполняющую внутренности. Мерзкий запах лезет в ноздри, словно паразит в поисках нового пристанища. Кажется, что им и дышать-то невозможно, но лёгкие, хоть и со скрипом, но справляются. Хэш стремительно погружается на дно и там, из глубины чёрной впадины, к нему взывает не голос даже, но присутствие или ощущение или эмоция, которую охотник не может разобрать, но которая исподволь выворачивает его подсознание наизнанку.
— Акхи, — произносит кто-то совсем рядом, и охотник приходит в себя. Он стоит за пределами Маоца, у высоких узких ворот незнакомого ему входа. Оней кладёт руку ему на плечо, и Хэш фокусируется на глазах соратника.
— Пора, — говорит он.
Они становятся во главе длинной процессии. Впереди носильщики с телом отца, завёрнутым в плотную чёрную ткань. Пространство вокруг наполняет лёгкий гул, в котором, если прислушаться, можно узнать древнюю песню скорби, одинаковую во всех мирах. Она пронизывает колону насквозь и даже Хэш, не до конца оправившийся от видения, чувствует трепет перед смертью.
Место погребения оказывается неожиданно близко.
Где-то вдалеке виднеются густые кроны Семол Ден. Древний лес возник как кладбище великих героев и защитников, и, спустя века, обратился в непроходимую чащу, в глубине которой мятежники свили себе гнездо.
Короля хоронят в тени Маоца. Венец чудовищного правления откидывает густую длинную тень, цвета, и до того блёклые, превращаются в оттенки серого.
Тело укладывают на расчищенный участок земли, освобождают от савана и двое микнетавов занимают место в изголовье и изножье.
Даже после смерти лицо Хэйрива кривится гневом.
Песнь скорби обращается в низкий густой бас. Хоно начинается.
Первые ростки проходят через грудь короля. Смолянисто-чёрные, они острыми пиками рвут кожу и поднимаются к кровоточащему закатом небу.
Хэш не знает, сколько длится обряд. В какие-то моменты ему кажется, что время замерло, прощаясь с деспотом, в другие — что оно мчится, чтобы скорее оставить его позади.
Выросшее дерево едва ли напоминает те, что растут в Семол Ден, и те, что охотнику вообще доводилось видеть в Тебон Нуо. Мощный ствол резко изгибается и спускается к земле, а кора отливает багрянцем, будто политая кровью. Тёмно-лиловые, почти чёрные листы тяжеловесно клонятся к низу, и даже ветер не смеет тревожить их своей легкомысленной игрой.
— Да упокоится король! — разносится над микнетавами, и Хэш понимает, что хоно закончен.
Он оборачивается, смотрит на собравшихся. Покатая часть холма полна микнетавов всех родов: здесь и иггенайтулы, и белые балахоны, и бывшие мятежники, и слуги, и кузнецы, и учёные. Хэш скользит взглядом по разноцветным глазам и разным лицам, впитывая облик своего народа. Одного лишь он не видит.
Пользоваться хасса-абаб всё ещё тяжело, но Хэш, превозмогая боль в висках, выпускает хануал, возносит его над толпой.