Мефодий Буслаев. Первый эйдос
Шрифт:
Летняя молния за окном пронесла громокипящий кубок и тихо слиняла, подтягивая штаны, сшитые из золотых тучек, ночевавших на груди утеса - великана.
– Как погода?– спросила Зозо, чтобы сменить тему.
– А самой влом посмотреть, а, сеструндия? Типа, комната такая большая, что до окна сутки на велосипеде?– ехидно поинтересовался братец.
Зозо не отозвалась, и Эдя подошел-таки к окну сам.
– Сейчас дождь будет! Из дома никуда вытаскиваться не хочется, а надо… - сказал он.
– А кто тебе вчера по сотовому двенадцать раз звонил?– внезапно спросила Зозо.
Как
Эдя выпрямился, грозно покачивая зажатым в руке тесаком.
– А ты откуда знаешь?
– На сотовом было двенадцать неотвеченных, - пояснила Зозо, без страха глядя на тесак.
На упитанное лицо Хаврона легла тень.
– Ты что, трогаешь чужие мобильники? Новая профессия?
– Почему чужие? Кто тебе на него чехол подарил? Я. Значит, могу трогать сколько угодно!– заявила Зозо.
– Вот и трогай твой чехол!– сказал Эдя недовольно.
Помахивая тесаком, он принялся ходить по комнате. Напоминание о звонках лишило Хаврона душевного равновесия. Зозо осторожно молчала. Опытным путем она давно установила, что Эде, чтобы оправиться от серьезной обиды, надо примерно пять минут. От очень серьезной обиды шесть минут и от смертельного оскорбления минут девять. Однако сегодня Эдя установил рекорд и остыл за четыре минуты.
– Хочешь, я познакомлю тебя со своим последним научным открытием?– предложил он.
– Валяй, - сказала Зозо.
– Только не вздумай присвоить! Будущую Нобелевскую премию мы уже попилили с одним парнем, с которым я работал в пиццерии. Хороший был парень, веселый. Ловил мух и запекал их без крылышек. Когда они без крылышек, их в пище от грибной начинки не отличишь, потому что лапки запекаются и их особо не видно.
– Надеюсь, его уволили?– скривилась Зозо, имевшая слабость к пиццериям.
– Сам ушел. В гимназию устроился учителем черчения. Это была его дипломная специальность. Короче, мы с ним пришли к выводу, что женщины - это бытовые приборы.
Зозо поморщилась.
– Кухарки, поварихи и домашняя мебель, что ли? Как банально!
– Нет, другое. Душа бытового прибора, хорошо справившегося со своим назначением, вселяется в женщину. Это у них типа награда такая за верную службу в прошлой жизни, - важно сказал Эдя.
Брови Зозо превратились в два вопросительных знака.
– Ну смотри… Есть дамочки с переменчивой душой флюгера. Есть зудящие, как миксер. Есть кипящие, как чайники, и пустые, как коробки от сахара. Есть женщины, которые трясутся от злости, как холодильники. Эти обожают ставить всех на место. Прямо хлебом не корми и компотом не отпаивай… Женщины-калькуляторы тоже есть. Их толпы. Работают в бухгалтериях. Сентиментальны, но деловиты, как муравьи. Любят печенье и ночную еду. Держат на столе фотографии родственников.
– А что в этом плохого?– возмутилась Зозо, сама державшая на рабочем столе фотографию Мефа.
– Да ничего. Не принимай все на свой счет! Мы говорим о бытовых приборах!.. Однажды мне попалась дамочка жадная, как пылесос, и настолько же помешанная на чистоте. На всякую соринку кидалась коршуном,
а вилки в кафе опрыскивала духами. Есть дамочки хлопотливые, как стиральная машина. У этих даже в животе так же булькает.– Гад ты!– обиделась за весь женский род Зозо. Эдя притворился, что хочет ударить ее по голове кулаком.
– Будешь так говорить, решу, что ты провокаторша. Из тех, что поощряют пьяненьких мужичков бить стекла в ресторане, а потом первые вызывают милицию… Ну дамочка-кофемолка тоже была. Эта все время дробила меня по Фрейду, и все спрашивала, что является для меня более вдохновляющим символом: пепельница или сигарета.
– А ты?
– Я отвечал, что не курю… Дамочка-диктофон тоже как-то попалась, только не мне, а чертежнику. Вумная, аж жуть! Учебники по маркетингу шпарила от названия издательства на обложке до адреса типографии на последней странице включительно. Но при этом она не знала, почему белые медведи не едят пингвинов.
– И почему?
– На разных полюсах живут потому что…
Эдя случайно взглянул на настенные часы, до которых не добрался пока его тесак, и засобирался.
– Ой, блин!.. Я ушел. Далеко и надолго, - сказал он.
– Куда?
– В пошлое и тухлое место, где никогда не светит солнце и никто не вытряхивает вонючие пепельницы, - на работу, - сказал Хаврон, с некоторым усилием побеждая задник легких летних туфель.
Обувной ложкой он пользовался в исключительных случаях: ну, например, когда нужно было замахнуться на сестру или сшибить со шкафа какой - нибудь высоко находящийся предмет.
– Если встретишь того гада, у которого воет под окнами машина, сбрось его в шахту лифта, - напутствовала брата сестра.
– Зачем?– удивился Эдя.– Есть способ лучше: берешь газетку. Аккуратно подстилаешь на капот и кладешь на газету кирпич. Только помни: газета обязательна. В противном случае могут остаться царапины, а это для первого предупреждения не комильфо. Кирпич без газеты - это уже третье предупреждение, если не срабатывают деликатно (то есть без проколов!) спущенные шины.
– Вот и положи свою газету сам!– предложила Зозо.
Хаврон оскорбился.
– Работа в кабаке - профессия ночная. Когда я утром прихожу, этого экземпляра с машиной уже нет. Когда ухожу вечером - его еще нет. Так что кирпич класть тебе. Только сперва узнай, женат ли он. Всегда, знаешь ли, приятнее стать спутницей жизни и отравить ему существование в более глобальном масштабе.
Заметив, что сестра задумалась, Хаврон ухмыльнулся. До чего же предсказуемы женщины! И даже то, что Зозо - его сестра и, следовательно, урожденная хавронша, увы, не делает ее исключением из общего правила.
Изгнав из головы все посторонние мысли, Хаврон учесал на одну из своих многочисленных и часто параллельных работ - в ресторан эфиопской кухни. В этом ресторане он старательно изображал эфиопа две смены в неделю.
Настоящие эфиопы на работе долго не задерживались. Они считали ниже своего достоинства запоминать названия того, что выдавалось якобы за их кухню. Чего стоила одна только «говядина тра-та-ла-ла по-каннибальски» - плод совместной, подогретой градусами спирта фантазии шеф-повара и опять же Эди Хаврона.