Чтение онлайн

После моего яростного сопротивления Михаил прекращает попытки затянуть меня в лифт, кажется, и мы долго поднимаемся по лестнице. Я еле-еле ноги переставляю. Сил нет совершенно, а ещё и мокрая одежда к земле тянет.

Мужчина приводит меня в свою квартиру и настаивает на том, чтобы я приняла горячую ванну. Но я не хочу ничего. Только побыть в одиночестве, выплакать своё горе, и чтобы никто не трогал. Закрываюсь в ванной и погружаюсь в свою боль. С головой в неё ныряю. Именно она вместо воды окутывает моё тело, разливается по венам кипятком вместо крови, скручивает все внутренности до горячих спазмов. Тяжело дышать, невыносимо осознавать случившееся.

Мне

кажется, что время остановилось, и я замерла вместе с ним, застряла в мгновении безысходности. Из болезненного небытия меня выдёргивает Михаил, ворвавшись в ванну диким неуправляемым зверем. Настоящий разъярённый медведь. Он меня пугает своей массивностью. Я ему не доверяю, ведь он приходил с теми людьми и наверняка знал, что они задумали.

А теперь хочет хорошим казаться? Заботу проявляет, чтобы свою вину передо мной загладить? Такое невозможно искупить! Никогда…

Этот медведь пытается уговорить меня раздеться, чтобы не заболела, но я всё воспринимаю, словно через туман, да и плевать мне на болезнь. А вот когда он начинает меня из ванны вытаскивать, пугаюсь не на шутку. Восприятие реальности обостряется, пробуждая инстинкт самосохранения.

Отбиваться пытаюсь, но супротив такого детины мне поставить нечего. Когда он одежду с меня срывать начинает, понимаю, что всё…надругается сейчас, достоинства лишит и ничего ему за это не будет. Да и я отбиться не смогу.

Вижу ведь его потемневший взгляд. Но вопреки логике продолжаю сопротивляться, и в итоге мне удаётся хорошенько стукнуть мужчину по лицу. Он стонет, хватается за глаз, а у меня сердце в пятки уходит. Вот сейчас как ударит, я костей не соберу. Но Михаил, вопреки моим ожиданиям, отпускает меня из захвата, а после подбирает мокрую одежду и уходит. Я тут же хватаю одеяло и закутываюсь в него по самую макушку.

Он видел меня голой! Какой позор…стыдоба и грех. Женщина только перед мужем может в таком виде представать. Но от меня сейчас мало, что зависело. Молюсь и про себя прошу прощения у господа.

А Михаил возвращается с чаем и бутербродами. Извиняется за то, что силу применил, испугал и ставит еду на стол. Есть совершенно не хочется. А даже если бы хотелось, то нельзя. Мужчина должен молитву над трапезой прочесть, иначе грех.

Так и лежу, закутавшись в одеяло и изнывая от внутренней боли. Ощущение, что и слёз уже не осталось. Глаза огнём пекут, а влаги не появляется. Даже не понимаю, когда засыпаю. В один момент меня просто выключают.

Просыпаюсь совершенно разбитая. Слышу, как Михаил чем-то гремит. Наверное, на кухне возится. Долго не решаюсь встать, но в итоге поднимаюсь, укутываюсь в простыню до самого подбородка и тихонько выхожу в коридор.

Мне нужно забрать свои вещи. Негоже девушке в чужом доме да в таком срамном виде. Михаила, и правда, на кухне застаю. Он в переднике стоит возле стола, раскладывая по тарелкам кашу. И впервые я украдкой мужчину чуть лучше рассматриваю. Сейчас он домашний и не такой страшный. Рукава майки закатаны, на ногах мягкие спортивные брюки и тапки в виде больших серых зайцев.

Меня так эта картинка шокирует, что я не сразу улавливаю, когда Михаил на меня внимание обращает. Тут же глаза в пол опускаю и подумываю сбежать, но мужчина за стол усаживает и пытается накормить.

Маша

Я смотрю на кашу и не знаю, как объяснить, что не положено есть, не прочитав молитву.

Но, слава богу, Михаил сам находит решение проблемы. Он интересуется, умею ли я писать, и мне только кивнуть остаётся. Раньше мы с родителями так и общались. Я везде с собой листок бумаги с карандашом носила. А когда из дома убежала, то взять их с собой забыла. Не думала, что с кем-то контактировать придётся.

Михаил протягивает мне блокнот, и я пишу своё имя. А потом и о молитве перед едой сообщаю. Женщина может сама пищу благословить, только в том случае, если мужчины рядом нет. А если есть, то только он должен это делать. Таков божий закон.

Михаил совершенно не умеет молиться, но всё же находит нужные слова. И каша оказывается на удивление вкусной, но у меня абсолютно нет аппетита. Через силу заталкиваю в себя несколько ложек, потому что, в противном случае боюсь, что Михаил сам силком меня накормит.

А потом он ещё раз экскурсию по квартире проводит и уходит. Наконец я остаюсь одна.

Брожу по его жилищу, рассматривая обстановку, и не понимаю, как можно так жить. Квартира холодная и неприветливая. Просто четыре стены, мебель и тряпки на окнах. Даже маленького цветочка на подоконнике нет. Тоскливо и неуютно.

Стою у окна, рассматривая улицу внизу. Люди, словно муравьи — снуют туда-сюда, торопятся куда-то, бегут, не поднимая головы, чтобы посмотреть на небо. А оно красивое…сейчас налитое свинцом, грозное, тяжёлое. Небеса сыплют на людей мелкий снежок, меланхолично заметая улицы.

Мама всегда в честь первого снега пироги с грибами пекла. Обхватываю себя руками, ощущая, как всё тело холодом сковывает. Возникает чувство, что я стала героиней волшебной сказки, превратившись в Снежную Королеву. Нам редко читали в детстве и то, только что батюшка одобрит. На полке стояла пара книг со сказками. Снежная королева была одной из самых любимых.

Меня бьёт крупная дрожь, а глаза вновь наполняются слезами. Забираюсь под одеяло, сворачиваюсь клубочком, но всё никак не могу согреться. Острые льдинки впиваются в кожу, но она почему-то не превращается в ледяной кокон, а напротив — огнём горит. Понимаю, что заболела. И дышать постепенно становится всё труднее. Внутри грудной клетки будто что-то простреливает.

К моменту возвращения Михаила сил уже совершенно не остаётся. Даже руку поднять не получается. Кажется, что она неимоверной тяжестью налита. Что я сама превратилась в нечто тяжёлое, пригвождённое к кровати. Встревоженное лицо мужчины начинает расплываться перед глазами. Я какое-то время ещё пытаюсь проморгаться, но быстро сдаюсь. Сил нет даже на это.

И постепенно совсем уплываю в липкую темноту. Мне то жарко, то холодно. Я пытаюсь скинуть с себя неприятные путы, но не выходит. Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем снова открываю глаза и осмысленно смотрю на Михаила. Сейчас его лицо вижу чётко и знобит меня уже меньше.

— Привет, — улыбается. — Ты как? Что-нибудь болит?

Внимательно прислушиваюсь к себе и отрицательно качаю головой. На удивление это действие даётся мне довольно легко.

— Это хорошо. Но сейчас нам предстоит серьёзный разговор.

И после этого Михаил рассказывает мне о заболевании, о том, что приходил врач и назначил лекарства, и о том, что теперь ему придётся быть моим медбратом, чтобы меня не госпитализировали. А я должна слушаться и не сопротивляться лечению.

Рассказ Михаила приводит меня в ужас. Мало того, что я понимаю, как проходил осмотр, так и ещё и осознание греховности происходящего приходит.