Meditatio
Шрифт:
***
– - Последний отрывок, -- говорит Винсент.
– - Вот, слушай.
"Чужие маленькие незначительные по сравнению с бескрайней вселенной миры-лабиринты притягивались, сталкивались, разбегались в стороны. Невидимые глазу непрерывные процессы поддерживали или уничтожали жизнь, невидимые течения размывали невидимые берега. Каждый мир был словно клетка, а что это означало, зависело от создателя, в чьей голове рождался замысловатый набор связей, определений и стремлений: клетка как
До пробуждения ему казалось, что мир немного похож на атом, и если бы он сжал ладонь, то из-под пальцев бы во все стороны брызнули электроны. Наверное, в темноте небытия это выглядело бы по-настоящему красиво. Мир во сне был искажен и нечеток, но сквозь вязкую тишину откуда-то издалека иногда пробивались отдельные голоса. Он не понимал, что они говорят ему, но внимательно вслушивался в дрожащее пространство и пытался на ощупь определить его форму, заполняя пустоту вокруг себя смутными образами. Когда он проснулся и осознал себя, то одновременно осознал и мир. Он и был -- целый мир, пока не выяснил, что существуют и другие. Мир стал сетью. Клетки-ячейки принимали, хранили и посылали информацию, длинные разветвленные отростки соединяли их друг с другом. Между волокнами вспыхивали и гасли яркие искры, мелькавшие то там, то здесь огоньки. Он беспрестанно чувствовал, как миллионы сигналов пронизывали его сознание, и тянулся во все стороны, отвечая и спрашивая, познавая и запоминая".
11. Anamnesis
Густой туман скрадывал все звуки: шаги, шорох одежды, голос. Казалось, что мира больше нет -- один только Винсент, обреченный вечно скитаться в серой дымке. Стоило лишь вытянуть руку, и ее уже не было видно. Идти приходилось на ощупь, медленно, осторожно; оступаясь и пытаясь угадать направление, Винсент шел, сам не зная куда. Когда среди тумана проступило какое-то строение, он с облегчением вздохнул -- все, что было способно хоть как-то упорядочить хаотичное блуждание, виделось ему спасением.
Книжный магазин посреди мертвой земли казался чьей-то глупой шуткой. Или осколком далекого злого прошлого, призраком другого давно сгинувшего мира. Винсент открыл дверь и с опаской шагнул внутрь. Повсюду громоздились книги: на бесчисленных потемневших от времени полках, на шатких неуклюжих столах, на грязном полу лежали небрежно сложенные стопки с пыльными корешками, расползались в стороны невысокие холмы, высились непонятно как не распадавшиеся горы. Все книги были закрыты: ни одной странички, ни слова, ни рисунка, будто они отказывались раскрывать миру свои тайны (или мир совершенно не желал их знать). В лабиринте темных коридоров было очень легко заблудиться. Винсент уже начал сомневаться, что сможет узнать правильную дорогу в этом заброшенном, позабытом всеми месте, когда за спиной неожиданно раздался голос хозяина магазина.
В воздухе плыл густой аромат чая. Последовав чужому предложению, Винсент, не глядя, вытащил с полки книгу. На обложке было выведено его имя. Помедлив, он открыл ее: сухие пожелтевшие страницы оказались пусты. Вскочив на ноги, Винсент удивленно огляделся -- его имя было на каждой из этих книг: то ли как имя автора (и тогда было неудивительно, что внутри переплета ничего нет), то ли как название истории. "Страницы не заполнены, потому что я ничего не помню, или потому что меня не существует?" -- пронеслось в голове Винсента.
Лабиринт
вокруг все разрастался, лабиринт Винсента был полон чудовищ и намеков, и оставалось только решить, что искать: выход или центр, и заодно: считать ли реальность сном или сон -- реальностью. Винсент метался среди этих стен, замкнутых в его мир, уже не понимая, что именно он ищет и что желает найти. Чья-то тень преследовала его -- тень чудовища, тень Эрго Прокси. Или... тень его самого? Гулкий размеренный голос настойчиво ввинчивался в уши; в этом голосе Винсенту чудились отголоски грядущей беды.Безликие люди с одним на всех голосом, безликое чудовище в белой маске, скрывающей лицо -- эта тень пробралась в каждое воспоминание Винсента, взломала самые дальние уголки его сознания. Фрагменты прошлого сменяли друг друга, как фотографии, -- только в них присутствовало еще и движение. Может быть, именно поэтому происходящее показалось вдруг Винсенту дурным непрекращающимся сном. Но правда состояла в том, что он всего лишь отчаянно хотел, чтобы это было так, зная, что в действительности страшный сон не менее реален, чем его поиск истины в мертвом мире.
Дважды потерявшийся, Винсент был оглушен чужими словами и чувствовал себя бабочкой, наколотой на булавку, -- с той только разницей, что он был жив. Откровения и надежды, намеки и оговорки -- истина пряталась среди них, истина никогда не давалась легко и сразу, истина всегда была упряма: ее следовало добиваться, а это было не так-то просто. Тот, кто стремится к истине, не должен забывать о цене. Но в первую очередь нужно быть готовым понять и принять эту истину -- иначе она будет бессмысленна и бесполезна. Винсент желал и одновременно боялся узнать правду.
Слова, слова... В книжном лабиринте, сотканном из страшных, жестоких и забытых слов, повторялось и повторялось одно и то же прошлое, и все варианты составляли чью-то реальность. Закольцованное время держало Винсента в плену иллюзий и заблуждений, откровений и таинств, сомнений и страхов, вопросов и ответов. Ему казалось, что он сходит с ума, медленно, но неотвратимо, и что люди из его воспоминаний -- Рил, Пино и другие -- это он сам, что он выдумал всех, даже себя, а на самом деле ничего и никого не существует. "Но кто же тогда мыслит, -- спросил Винсент непонятно кого, -- создатель или создание?"
И неожиданно понял, что ходит по кругу в этом то ли существующем, то ли придуманном мире не потому, что не может узнать или понять истину, не потому, что утраченные воспоминания уже не восстановить, -- все куда проще и вместе с тем хуже: он и не хотел ничего вспоминать. В глубине души Винсент догадывался, что сам отказался от своей памяти. Ему стало страшно. Наверное, была причина, по которой он это совершил. "Так стоит ли всматриваться в прошлое и искать ответы, -- подумал Винсент, -- если я уже однажды сделал свой выбор?" И тут же, быстро, необратимо, словно боясь остановиться в последний момент и снова сбежать, решил, что -- да, стоит. Отказался от памяти не он -- другой Винсент, как назвала его как-то Пино.
"Я -- это ты, смотри", -- произнесло чудовище (или Прокси, или он сам), но граница маски по-прежнему была непреодолима. Вспоминать оказалось мучительно трудно. Боль души накладывалась на боль тела, слова впивались в кожу, жгли горло. Ответ, истина -- вот они, всегда были рядом, всегда прятались внутри. "Я -- это ты; ты -- это я". Все действительно было очень-очень просто. В сердце лабиринта не существовало никакого чудовища. Только он один, Винсент Лоу, искал там убежище в бесполезной попытке спрятаться от самого себя.